Книга Верхние и нижние, страница 149 – Галина Калинкина

Об Ульянове-Ленине сужу по воззваниям и действиям его правительства, о князе Кропоткине и Плеханове – по их теоретическим работам. Все они, такие разные, схожи в одном – в уверенности, что обладают личным правом революционить, расколошматить мир, взорвать существующую основу и начать строить её заново. По их, разумеется, лекалу. В той уверенности – поползновение на полномочия сверхчеловека, на привилегии Бога или Сатаны – кого кто выберет, – но то и другое чрезвычайно привлекательно, не ново и смертельно опасно для возжелавшего. Жажда власти по натиску кровотока оказывается в таких людях мощнее импульса подать руку утопающему на твоих глазах. Реформаторы проходят мимо водоёма: им недосуг, мир кроить надо.

«Нижних» я могу упрекнуть в слабомыслии, в ведóмости, в привычке подчиняться. Им словно новые глаза вставили, а старые пальцем внутрь протолкнули, как резиновым куклам. Простаки кричат про скинутое ярмо буржуйского правления. Сами тут же подставляют шею ярму потеснее – диктатуре социал-демократов. Уж те-то затянут потуже. Уж те-то не подадут им яичко к Пасхе, не похристосуются. И вот что удивляет до крайности: прежде любое новшество от помещика и фабриканта, даже облегчающее труд, встречалось в штыки – ишь, мол, чё удумал – ещё больше из нас жил вытянуть хочет. Сейчас же нововведения принимаются на ура, хотя открыто причиняют зло.

Обвинить могу и обывателей, к коим и себя отношу. Мы за суетою обыденщины, за верою в думских, в военных, в государственников, получивших от нас полномочия дела ворочать, проглядели, как разворовано наше доверие, как упущено время, как запаршивела жизнь отечества. Вера моя в прогресс и цивилизацию подорвана, потому что под лозунгами прогресса и цивилизации царское правительство, потом Временные, а затем и большевистское племя стали воевать народы, земли, государства, жизни. Сперва вступились за братьев-славян, после втянулись, позарились, польстились на перекройку миропорядка. Итогом – жертвы, эпидемии, разруха. Не может быть такой цивилизации и такого прогресса.

Так чья же вина, если не в полной мере ни тех, ни других, ни третьих, ни четвёртых? Вина общая, на круг. Вина – в части неразборчивости, небрежности, нечистоплотности души. Тёплые мы, тёплые, прав Господь. Кто задушил ребёнком соседскую кошку, став взрослым, и соседского ребёнка задушит. Большое падение в малом грешке.

Однако точит сердце вина невиновных.

Всякая ночь Ртищева тут ни разу не вышла спокойной. Сон прерванный, сбивчивый. Он пробуждался каждые два часа, иногда два часа с четвертью. Жгли мысли. Коль светлые такие ребята, как юный художник, за дело возьмутся, не выйдет ли и вправду у них светлое будущее для всех?

Утро вставало тягуче-медленно. Под неподвижностью влажности и сыри плац превратился во впадину озера. От мокрой одежды шло испарение. Сквозь утреннюю дымку просачивались пока не золотые, но с сероватым налётом рассветные лучи. Туман стал подниматься, уходя кверху и открывая узкую полосу над грудами тел в тряпье, постепенно оставляя между землёй и белым своим полотном зазор всё шире и шире, будто кто-то медленно за шнур поднимал римскую штору. Любопытно следить за исчезновением белой испарины и ждать, когда весь туман вытает. И он теперь смотрел, как постепенно из зыбкости выплывали виды отдельных фрагментов человеческих тел: ни разу не показалась полностью чья-либо фигура. Туман то приоткрывал, то заволакивал, нёс ложность, неправду, обман зрения: то ли живы, то ли мертвы те люди; то ли счастливы, то ли убиты горем; то ли свободны и случайно сбрелись в одно озеро, то ли пленены и брошены в яму, в зыбкую пойму времени.