Онлайн книга «Верхние и нижние»
|
Вновь прибывшие на ветру жмутся в стайку. Промозгло. Снежный цвет слепит глаза. Оглядываю бараки, вышки с часовыми, транспаранты, в колючей проволоке ограждения. Назади запутавшихся красных тряпок корабельный лес под мёрзлым солнцем. Тени от вышек падают крестом на землю. Из барака в барак идёт шеренга строем и с песней. Поприветствовав мужичков на приступочке конторы, спрашиваю: «Кто те двое, военный и женщина?» Показалось, будто видел их где. Военный, на кого показываю, видный мужчина, резко обрывает разговор, походочкой списанного матроса направляется в сторону вновь прибывших, будто слышит, что им интересуются. — Бутыр, помощник коменданта, – сипло отвечает один с завалинки, грызущий мёрзлый сухарик. – Осинкин Влас Никанорыч. Смуглая, поперёк себя шире бабища окликает военного, тот останавливается. К ним подходит другая баба, длинная, как слега. Бабы, видно, повздорили. Длинная просит защиты и вроде бы побеждает в споре. Но последнее слово не за ней; ветер уносит, не слыхать, только по губам её противницы читается: с-с-сука. Прости меня, Господи! Длинная что-то кидает под ноги военному. Широкая поднимает, кидает в длинную. Длинная визжит, уворачивается, снова кидает. Военный отскакивает. И бросаются они будто тельцем младенчика, а тот уже и посинел. — В живопырке две начальницы – Лушка-половник и Манька-горлодрай, баруля евонная, – говорит тот с завалинки, дожевав сухарь. – Дярутся… да Манька обныкновенно побеждает. Она и бутыра инда побивает. Мужики, не открывая ртов, скупо смеются, как щерятся, – им шутить не положено. Новенькие переминаются, дуют на синие пальцы, пытаясь согреться. Бабы перебрасывают тельце и переходят ближе к конторе. Военный орёт на обеих. Ветер уносит смысл, оставляет зычность. Вижу, как по воздуху летит ощипанный гусь и приземляется к ногам военного. — То он с буфером под глазом, то она. А вы пёстрые? — Да, кто откуда… М-да… Второй мужичок, молчаливый, поднимается, протягивает руку: — Урванцев. Тут с Нижнего есть? А из Москвы есть кто? Жму руку. Не успеваю ответить. — Адья, бутыр! Сидевшие на корточках встают, бычки тушат. Стайка новеньких вытягивается в шеренгу. И я встаю в строй. Но опрометчивость толкает сделать шаг навстречу приближающемуся помкоменданта. — Влас Никанорыч! — А-а-а, новенький. Статья? — Пятьдесят восемь, десятая. — Церковник? — Священник. — Так… контрреволюционная агитация по подрыву Советской власти. С привлечением масс – как отягчающее… — Служба же. Прихожане. Паства. Долг, так сказать… — Ну, излагай. — Знавал в одном доме в Яузском околотке истопника Асинкина. Не вы ли будете? Влас Никанорыч приподнимает ушанку, приглаживает косую чёлочку и, ласково улыбнувшись, отвечает: — Тот из Асинкиных, должно быть. Не я, не я то исть, Осинкины мы. Ну, как она там, Москва-то? |