Книга Верхние и нижние, страница 196 – Галина Калинкина

Воспитанники вытоптали редких сортов розарий и английский газон, из бархатных перил входной лестницы сплели помочи для портков. Дверные хрустальные шары в птичьих лапах расколотили забавы ради. Гобелены с охотничьими сценами со стен вырезали. Венецианский паркет не вощён, местами вскрыт и тут же в каминах сожжён до головешек. Севрского фарфора сервизы разрознены и разнесены попредметно. Портрет хозяйки в виде великолепной наездницы, размером с императорский, висит на прежнем месте – на площадке мраморной лестницы. Да кто-то амазонке глаза выколол. И как достали?.. Рядом ни стремянок, ни трубы, ни высокой мебели. Одни ступени наверх влево и вправо с площадки и мягкие перила в белых проплешинах по вспоротому бордовому бархату. Разве что на плечи друг другу встали в живую пирамиду, чтоб до глаз всадницы добраться. В доме несколько дней подряд стоял шум, треск, лязг. Пока не приехал большой начальник в штатском плаще до пят и рыжих ботинках, но с маузером, да не приостановил «новоселье». При начальнике притихли. На третий день тот оставил вместо себя директора в пенсне и, убывая, рассовал по карманам макинтоша остатки разрозненного малахитового кабинетного прибора, найденного по спальням воспитанников, – ушибут ещё кого тяжёлым пресс-бюваром. Большой начальник целился из маузера в белого ангела, балансирующего на шаре конька крыши. Но стрелять передумал к разочарованию публики. Коньковый прогон поржавел, и ангел-трубач больше не крутился флюгером, не трепетали его белые крылышки на ветру, и труба задиристо торчала в одном направлении, кверху, как в насмешку небу.

На углу Лаврентьевской и Пролетарского Зверинца победно трепетал полотнищем красный стяг, прикрученный проволокой к мёртвому фонарю. На Большевистской площади из открытых окон Рабочего дворца, бывшего Народного театра, доносились бравурные звуки марша передовых котельщиков. На стройплощадке вдоль берега Яузы водил осиным носом стрелы подъёмный кран, перетаскивая грузы, и слышалось грозное: «Внизу! Берегись!» По узкоколейке вдоль осушенной Хапиловки к проходной завода пыхтел гружёный паровичок-кукушка. Всюду хлопотала жизнь.

А в молчаливом благоухании остатнего лета среди сада, оглушённого грохотом стройки, пустовал деревянный дом с круговыми террасами по двум этажам. Алёша дурковатый стучался-стучался, киселю просил, никто ему не открыл. И стал тот срывать объявления с двери парадного входа, наспех наклеенные одно поверх другого во всё полотно двери: «Ясли детские», «Заготконтора, дом 12», «Учпредкомсоюз», «Общежитие номер двенадцать дробь два».

Остыли печи дома, онемели котлы. Высохла кривая берёза, под ней тугой белый гриб превратился в прах, прогнила грибница. В заброшенном огороде корчились без полива огуречные плети, желтели на грядках пузатые огурцы-дирижабли. Чуть сбоку, назади пустого дома, время от времени с лёгоньким мелодичным звоном сыпались на отмостку стёклышки покосившейся оранжереи, разбиваясь вдребезги о красный кирпич.

Сон из неисчезающих: вспомнить можно, забыть нельзя.

Какой год, не знаю. Едва сошли с железной дороги «Серов – Полуночное», где это, не знаю. Из теплушки перегружены в полуторку с откидными бортами. В пути стерегут солдаты – форма незнакомая, штыки на винтовках. Говорят по-русски, равнодушно матерятся. Лай собак, собак не вижу. Вьезжаем в ворота, на каких лозунг «Добро пожаловать в Ивдельлаг», что это, не знаю, м-да.