Книга Верхние и нижние, страница 192 – Галина Калинкина

Но теперь он, кажется, не один. Взгляд нечаянно упал в вырез блузки. И он снова уставился вперёд, в дрыгающуюся под свечой полутьму. Впервые, впервые. Столько у них впервые. Теперь не самому от них спасаться – её спасти, она – дочь фабриканта, буржуя, их врага.

Есть то мощное и более важное, что не даёт размениваться на новости дня, на лозунги и девизы тотальной идеи, не даёт идти строем туда, куда все идут. И невидимая правда той мощи и зова спасает твою душу от распада. В глазах каких-то людей, близких знакомых и не близких, ты не воин, ты не боец, ты штатский и устранившийся, шагающий не в ногу. По их мнению, ты невезучий. Но ты готов умереть, но не готов убивать. И снова придётся преодолевать, теперь преодолевать негодование победителей, их неприязнь, их зависть к устоявшему. Преодолевать не для того, чтобы доказать, переубедить не для того, чтобы они поняли ошибочность идеалов – до них ему и дела нет, – а преодолевать их влияние, их давление, преодолевать в себе мысль стать таким, как они.

Сомнений у непримкнувшего нет: всё давно разрешилось и в нём самом. Никогда ему не быть насильно осчастливленным, переубеждённым, борцом за светлое будущее диктатуры пролетариата. Ему предлагают пересмотреть свою жизнь. Но уходя от них и отправляясь вспять, сам устоявший удивляется, каким он был везучим «до несчастья». Людям, счастливым и прежде – до всего, – задетое большевистской бурей существование кажется непоправимым обрушением жизни. Попытка насильно ограничить выбор, вольность дня остаётся для кого-то ерундой – «Ну что такого… можно стерпеть»; – для свободных прежде и счастливых прежде – отбирание свободы есть распятие.

Время сменилось необратимо. Но вновь созданная, переделанная форма государства для многих – живая, для немногих – мертворождённая. Если подчиниться, сам станешь мертвечиной и изменишь Тому живому, Кем разрешён. Родина тебе – не чужая, чужие – передельщики. И если не считаешь возможным покидать отечество, что тебе остаётся? Остаётся жить здесь, чтобы отстаивать свои убеждения. Там твоим убеждениям ничто не угрожает. И стоит быть здесь, чтобы тут оставался кто-то, помнивший прежнюю жизнь, кто-то, защищавший прошлую, другую жизнь. Стать всем чужим, быть отстранённым, отстранившимся, жить в отстранённости. Остаться тут щитодержателем, как на родовом фамильном гербе. Свобода есть, свобода есть, свобода всегда есть. Отстранившиеся, конечно, есть люди со сдвигом. Иначе чем объяснить их упорство и нежелание переходить в побеждающий лагерь, нежелание меняться, когда вокруг них вырастает великое обновление?

Родина, родина, удержи нас на себе! Ртищев был уверен, что мог бы, как Нансен, уйти на год-два в Заполярье, мог бы умываться водой из Ледовитого океана, жить в хижине, сложенной из камней, со входом, завешенным шкурой тюленя; и стал бы тот лёд толщиной в тысячу фунтов его землёю, его Беловодьем. Там переждал бы крушение красного режима. Но как же она? За что её обрекать на бродяжничество, на испытания вдобавок к тем, что претерпевает сейчас? Она достойна более благородной судьбы.

Заглядывающий к ним с бутафорского облака белый сокол есть знак мужества, доблести, оберег, солнечный символ воодушевления, света, победы, способности пройти через все уровни горя и мук. Белый сокол – напоминание о стойкости. Нужно собрать волю в горсти и жить самому по себе, без общества – жить в молчании, в одиночестве мысли. Выстоять и выжить.