Книга Верхние и нижние, страница 191 – Галина Калинкина

Иные непримкнувшие к победившим скорбят по отнятому, пытаются вернуть, вернуться. Но прошлое не продлится. Та жизнь запечатана, как прежде старообрядческие алтари, – минимум на полвека. Невероятной мощи сила заставила человека оставить свой дом, стронула с места. Произошёл тектонический сдвиг. Человек шагнул на шаг вперёд, и тень его шагнула на два шага, а оглянувшись назад, даже следа не нашёл на том месте, где прежде стоял.

Тень побеждает след. Происходит смена времени и времён. Жить позади невозможно. Не вернётся ничего. Всё кончено. Лгать ни к чему. В бобровой шубе летом не походишь; реальность заставит человека старого мира сбросить груз мехов. Новый мир тем и выигрывает, что он новый и будет, а прошлый – одряхлел и был. Но не факт, что наступивший лучше ушедшего. В прежнем мире иной раз родовое благородство мало значило без титула или без подтверждённого капиталом дворянства. В новом мире ничего не значат ни титул, ни капитал, ни род, и само благородство никому не нужно – даже вредно и опасно. Но он не за отказ от былого и бывшего. Он будет взращивать в себе свою страну, ту страну, у которой нет настоящего и будущего, лишь прошлое. А ликующие живут в стране настоящего и будущего, для них нет прошлого.

Новости дня разрушительные. Тасю Голофтееву искренне жаль, облетевшая мимоза, чахлое создание, слабо державшееся за жизнь. Но уход Максима Андреевича – беспокойного труженика, волевого, подтянутого, закалённого, совершенно неожидаем и неожиданен, потому непостижим. И как быстро исчезают люди – в три дня.

В Грибове жила тайна. Он постепенно отлучал себя от семьи, приучая домашних к своему отсутствию, думая, что уберегает, укрепляет и настраивает их к приёму того факта, что его когда-то не станет. Максим Андреевич пытался всех понять: и ликующих, и непримкнувших. Нёс груз своей вины, сгибаясь под её гнётом. Тут Ртищев расходился с ним. Он сам не чувствовал вины за извращения варваров, за расчеловечивание человеков, за предательства предателей, за доносительство доносчиков, одурманивание одурманенных. Сами пусть, сами. И прозревают пусть сами, и спасаются сами. Массу осчастливленных ему не жаль.

Грибов называл большевиков передельщиками, испытателями, реформатиками, исказителями, изуверами, варварами, измывателями, дикарями, отвергающими цивилизацию в мелочах и по-крупному, безумцами, спятившими. И здесь Ртищев с ним не совпадал. Дрессировщики народов трезвы, циничны и вменяемы. Умны, подлы, но не безумны. Грибов заблуждался, считая, что большевики чуть дольше временщиков задержатся, а потом сами собой отпадут. Заблуждение его от искренности идёт, от наивного понимания мира, от душевной чистоты. А ведь есть заблуждающиеся иного рода: те стоят против революции, но за народ, а раз народ за революцию, то и они потерпеть, а то и принять переделку готовы, чтоб только от народных корней не отрываться. Ну что же, бывает, не могут все люди одинаково умными быть. Как незрячие, ослеплённые солнцем. Но нет, так не скажешь, они же солнца не замечают. Солнце для них – мелочь.

Он же не готов потерпеть, как и не имеет в себе дикой отваги крушить осчастливленных Власов, Жёлудей, Глебов, Манечек, поверивших в Совдепию, искавших её. Ему ещё за свою частную жизнь перед Господом отвечать. Нету единения ни по национальности, ни по землячеству, ни по полу, ни по возрасту, ни по профессии, ни по партии, ни по конфессии. Есть один путь объединения или раздела: верующие во Христа или антихристы. Нету соборности. Одному идти. Одному стоять. Одному выжить.