Книга Верхние и нижние, страница 20 – Галина Калинкина

Рядом с тобой я мальчик, старик, мужчина, юноша… не знаю, кто я… едва ты берёшь меня за руку, держишься детскими пальчиками за моё запястье, крутишь головой по сторонам, вечно опасаешься чужих экипажей, боишься переходить мостовую. Четырёх дочек и сына родила, а оставалась невеличкой. Господь видит, как я готов ко всем твоим слабостям, как рад прийти на помощь, спасти, услужить.

Но не одними видениями-воспоминаниями мы живём. Нынче – нелепое событие. Поздним вечером бросаю укорительный разговор с кучером Гермогеном, удивил он меня: у коня перхоть появилась, а у кобылы брюхо запаршивело. Задал трёпку, да он – снулый, погружён в себя, не заболел ли…

Отпустил конюха до утра. Обошёл сад. В который раз благодарил Господа, что дал мне счастье работать в саду. В своём саду. В Его саду.

Темнота легла. Всюду порядок, как и должно быть к вечеру тяжкого дня. За спиной недоумение и недовольство Пенелопы: мол, чего спать не идёшь, терпит мою бессонницу. Слышна перекличка наших и соседских садовых посадок. В густой темени пронзителен чистый звук голосов залётных птах. Соловья из соседской посадки слышно слабее: тот на верхотуре, над крышами, над пиками высоких груш, – а наш оглушительно близок, хоть тоже не достать. Долгие протяжные зовы в перекличке. Близкий поющий ангел так чисто, так побеждающе звучит, зазывая в надмирную высоту. Хочется выбраться на верхнюю террасу, оттуда слушать. Да что беспокоить «верхних», в окнах дочкиной комнаты мягкий свет. Не находя сил уйти с воздуха, опёрся о ствол дуба, боясь шелохнуться. И снова говорю себе, что утерял право на счастье. Не прощу себе твой последний день никогда.

Вдруг заметный шорох в верхотуре кроны, отвлекаюсь от своих грёз. Глаза привыкли к темноте, и вижу скрючившуюся фигуру на самой верхушке, напротив окон Огонька, нет, пожалуй, выше, левее, напротив Манечкиного оконца. Собирался засвистеть, привлечь внимание собаки, сторожа и самого ночного татя. И тут внимание моё захватило поразительное зрелище. Чуть правее кроны со скорчившимся в ней человеком, на перилах верхней террасы в полупрозрачной синеве неба я отчётливо разглядел белый силуэт. Простоволосая девушка в длинной сорочке шла по узким перилам, словно по Арбату. Вероятно, она находилась на одной высоте с вором, но не замечала его, держа голову неестественно высоко поднятой; зато тот, должно быть, отлично видел её, словно по воздуху направлявшуюся к нему в высоте. Должно, тать сей час испугался, и сук под ним звучно хрустнул. Фигура девушки закачалась, нависла над балясинами террасы, я и сглотнуть не успел, думая, убьётся. Но фигура тут же качнулась назад, потеряла свою плавность и, припадая к полу, хромая, исчезла во тьме дома. Стало быть, бедная хромоножка к тому же лунатичка. Ну, тут я свистнул почище соседских соловеек. Пенелопа с громким лаем бросилась ко мне, она знает тот мой свист – опасность. Вор шумно сорвался с сучьев, корябаясь, ударяясь туловищем, пока не упал мне ровно под ноги.

Post scriptum. Сегодняшняя новость о царственной линии подбородка и скулы отошла в забвение после ночного переполоха.

Огонёк, жадно сглатывая, пила из носика заварочного чайника. Кяхтинский «фамильный» чай фабрикантов Сиу оставил терпкое горьковатое послевкусие в гортани. Развернув пергаментную бумажку, вытащила печеньице, пустую бумажку там же бросила. Буфетная дверца протяжно проскрипела, выдав. За стеной на миг перестала стрекотать пишмашинка. Огонёк, взбивая подол юбки в лоскутную пену, бросилась вон из залы через привратницкую на крыльцо. Прежде чем тётка попытается застигнуть нарушительницу у буфета, та соскочит со ступеней в сад и поди догони. Знала, Огоньком прозвали её не только за веснушки и рыжеватый отлив в пшеничных волосах, как и у матери-покойницы, но и за стремительность движений, порывистость походки, скорую руку, меткий глаз, острый язык.