Книга Верхние и нижние, страница 45 – Галина Калинкина

Сегодня наша Огненная Ромашка объявила, что записалась на курсы милосердных сестёр. Это, безусловно, влияние Спасова. Моя давняя дружба с доктором развила в ней восхищение делом, каким тот занимается. Что ж, выбор достойный. Да как бы следующим её шагом не санитарный поезд на фронт. Когда-то с неба летели ромашки, теперь аэропланы сбрасывают с неба бомбы.

Тогда Ртищев провожал на Почтовую в меблированные комнаты «Бельгия» (сделанные как под копирку с «Бельгии» на Тверской, но в уменьшенном размере) скульпторшу из зарайских старообрядцев, что взялась лепить бюст – «голову» Евлампии Павловны. Скульпторша Анна Семёновна Голубкина только-только подрядилась на выгодный заказ, не зная, что ждёт её отчаянное противоборство с моделью. От проживания в особняке сразу отказалась, сторонясь и замыкаясь на первых же трёх фразах. Впрочем, скульптор и не обязан быть учён искусству поддерживать разговор. Выбрали место неподалёку от Введенской улицы, за скульпторшей по утрам, пока свет хорош, посылали Гермогена на Радости. Скульпторша ехала налегке, материалы загодя сгружены в мастерской Большого дома. Выйти из коляски ей помогал лакей, другой провожал по дому, третий приходил сообщить, что Евлампия Пална сегодня позировать передумала. И скульпторша продолжала начатую работу в одиночестве. Секретарь, прослышав о необязательности патронши, переговорил с нею. Сеансы позирования вошли в более-менее постоянный характер, хотя и прерывались кем-либо из жителей «вертепа», вламывавшихся в мастерскую и уводивших свою «фараоншу» с подиума.

Поселив гостью в номер, Ртищев возвращался долгим, с перепадами полов, коридором к лифту и невольно стал свидетелем некрасивой сцены. Низкорослый, по виду купец, с квадратной шеей под головою породистого бульдога, крепко ухватил женщину в легкомысленной одежде. Оба не заслуживают сочувствия: их выбор. Ртищеву несвойственна тяга к нравоучениям, пусть загнивают сами и сами же спасаются. Пройти мимо да и забыть. Но столько отвратительного в том, как «бульдог» заламывал даме руку, что отвернуться невозможно. Оба пыхтели, молча возились в дверях, не поднимая шума. И внимание рослого молодого человека положило конец той возне: «бульдожья» хватка ослабла, женщина высвободила руку и, поддерживая её другой рукою, кривилась от боли.

— Ах, сломал, чёрт… ах…

— Сщас коридорного… хым… чтоб в участок… В лупанарий тебя свести.

— Чистую-то женщину?!

Купец пихался, гнусавил заложенным носом, но с места в поисках коридорного не двигался.

— Что тут происходит? – обратился к женщине Ртищев.

— Зря вступаетесь… хым… – вместо той ответил купец. – У нас тут своё, почти сродственное…

— Свинья у тебя в родне, а честной даме с тобой не родниться…

Это «свинья» показалось тогда очень точным: носатый мужчина, горячась, подхрюкивал что-то нечленораздельное и походил на животное, роющее пятачком землю в поисках желудей. Женщина побледнела от боли и спорить не желала. Ртищев предложил проводить её до коляски или трамвая. Вслед им с поспешным щелчком облегчения захлопнулась дверь – отделался. Ямщик повёз их до Горохового поля в Немецкой слободе. Проезжали красные здания Алексеевского училища, где Олег Львович провёл четыре трудно-весёлых года своей начавшейся, но неудачной военной карьеры. От ностальгических воспоминаний отвлекла попутчица. «Ишь, плечо вырвал… Да на мне заживает быстро», – успокаивала она своего провожатого. Ртищев предложил всё же заглянуть в ближайшую лечебницу, детскую больницу Святого Владимира в Сокольниках. Но женщина отказалась, собираясь показаться своему доктору. По дороге рассказала, что имя её Ида, а вслед часто слышит «турка захваченная», должно быть, так зовут за карие глаза и крупные кольца вьющихся волос. Имеет лавочку дамского товара, проживает там же, за лавкой, в трёх комнатах с двумя девушками-сиротами. Звала в гости послушать гитару. Расставаясь, благодарила. А на вопрос Ртищева, чем ещё может помочь, смело отвечала: «Того человек не перенесёт, что Господь ему не поднесёт».