Книга Должники, страница 53 – Татьяна Лунина

Однако жизнь показала, что не всегда разумное означает надежное, иначе не сидеть бы сейчас Антонине под дверью, в какую лучше бы не заглядывать никогда, даже по пустякам. Похоже, о пустяковых неприятностях теперь приходилось только мечтать. Она стояла, уставившись в одну точку, стараясь не замечать ни грязных стен, ни крохотного зарешеченного дверного окошка, ни вульгарной девицы с макияжем, точно у клоуна в цирке, ни красноносого идиота, по вине которого тут оказалась. В голове звенело пустотой, разбавленной единственной фразой: от сумы да от тюрьмы не зарекайся.

— Садись, -- тетка рядом подвинулась, освобождая место на нарах, где, свернувшись в клубок, храпело что-то косматое, темное и большое. Вместе с храпом из булькающей глотки разносилась по камере чесночно-перегарная вонь. – Садись, -- повторила тетка, похлопывая рукой по замызганным доскам, -- в ногах правды нет.

Тоня подавила тошноту, подступавшую к горлу.

— Спасибо, я постою.

Женщина вдруг резко дернула упрямицу за руку. От неожиданности та ойкнула и плюхнулась рядом.

— Не заносись, -- посоветовала непредсказуемая соседка, -- та не журись, -- добавила, усмехнувшись, -- -- через полчаса выйдешь. В первый раз, небось? – в этой сухощавой, темноглазой брюнетке, непохожей на дородных цветущих кубанок, ощущалась какая-то непонятная сила, которая завораживала и подчиняла. Тоня подумала, что с ней заговорила цыганка и решила лучше промолчать. Тетя Роза с подозрением и опаской относилась к этой странной породе людей, с детства внушая племяннице, что все цыгане – мошенники, с ними ухо надо держать востро, избегать общения и ни в коем случае не смотреть в глаза, иначе обчистят до нитки. – Молчишь? Только напрасно меня боишься. Не цыганка я, сербиянка. Слыхала про таких? – храп прекратился, зато небольшое помещение огласил громкий звук, похожий на хлопок. Тоня брезгливо поморщилась и уткнулась носом в собственное плечо. – Люди лицемерны, -- заметила сербиянка с неприятной усмешкой. – Когда думают, что рядом никого нет, часто позволяют себе то, за что других потом осуждают. Разве с тобой такого никогда не случалось? Или ты не земной человек из плоти, а бестелесное безгрешное существо? Как же ты тогда среди нас, грешников, оказалась?

— Физиология – это одно, -- вспыхнула Антонина, -- а распущенность – совсем другое.

— Неужели? Почему же, в таком случае, ты со мной разговариваешь, даже споришь, хотя думаешь, что перед тобой цыганка. Разве тебя не предупреждали, что с цыганами лучше не говорить?

— Ступай, девонька, -- легонько подтолкнула вперед сербиянка. – Не бойся, снидать дома будешь, с сынком. А меня звать Христиной. Даст Бог, еще свидимся, -- пробормотала, задумчиво глядя вслед.

Но этих напутственных слов Тоня не услышала. Она шагала по коридору, пытаясь унять мерзкую дрожь, а в голове звучало одно: я никого не боюсь, ничего дурного не сделала, меня, конечно, отпустят.

Нужная дверь открылась легко, как будто ждала злосчастную хулиганку. Мытое при царе Горохе окно. На подоконнике – цветочный горшок с чахлой белой фиалкой, в пересохшем грунте торчит пара окурков. Деревянная вешалка со скучающим серым плащом, забытым с прошлого года. На стене – небольшой портрет генсека Андропова, под ним -- несколько обшарпанных стульев, колченогий столик с допотопной пишущей машинкой, ближе к центру -- стол с парой стульев по разные стороны, как враги, в углу -- узкий шкаф с глухой дверцей. Запахи табачного дыма, одеколона и пыли. У окна спиной к двери барабанит пальцами по подоконнику высокий мужчина в штатском.