Книга Эпоха невинности. Итан Фром, страница 157 – Эдит Уортон

— Если б только она с кем-нибудь посоветовалась…

— Ну, этого она никогда не делает! – подхватила миссис Арчер.

Тут мистер Вандерлиден бросил взгляд на жену, которая легким кивком сделала знак на миссис Арчер; и поблескивающие шлейфы трех дам, подметя порог, выплыли за дверь, в то время как джентльмены занялись сигарами; в вечера оперных спектаклей мистер Вандерлиден угощал сигарами короткими, но они были так хороши, что заставляли его гостей сожалеть лишь о неумолимой пунктуальности хозяина.

После первого акта Арчер, отделившись от компании, направился в клубную ложу и устроился там в задних рядах. Оттуда из-за плеч многочисленных Чиверсов и Рашвортов он мог наблюдать ту же картину, что и двумя годами ранее, в вечер, когда он впервые встретился с Эллен Оленска. Он смутно ожидал ее и сейчас увидеть в ложе старой миссис Мингот, но ложа была пуста, а он все сидел, уставясь на эту ложу, пока чистое сопрано мадам Нильссон вдруг не взвилось в своем «M’ama, non m’ama».

Арчер обратился к сцене, где среди знакомого антуража из гигантских роз и похожих на перочистки анютиных глазок все та же плотная, крупная блондинка превращалась в жертву домогательств все того же маленького смуглокожего соблазнителя.

От сцены он перевел взгляд туда, где у самого выступа подковообразной ложи между двумя пожилыми дамами сидела Мэй, совсем как в тот давний вечер, когда она сидела между миссис Ловел Мингот и своей вновь прибывшей «иностранной» кузиной. Как и в тот вечер, она была в белом, и Арчер, который раньше не обратил внимания на ее наряд, сейчас узнал иссиня-белый атлас и старинные кружева ее свадебного платья.

В обычаях старозаветного Нью-Йорка было появление женщин в первые год-два замужества в дорогих подвенечных нарядах; его мать, как он знал, тоже хранила в папиросной бумаге свое подвенечное платье в надежде, что Джейни тоже когда-нибудь наденет его, но бедная Джейни уже приближалась к возрасту, когда более уместным сочли бы жемчужно-серый поплин и отсутствие подружек невесты.

Арчер только сейчас осознал, что со времени их возвращения из Европы Мэй крайне редко надевала свое подвенечное платье, и удивление при виде этого платья на ней сейчас заставило его невольно сравнивать внешность ее теперешней с внешностью той юной, полной счастливого предвкушения девушки, какой она была двумя годами ранее.

Хотя Мэй и немного пополнела, что можно было предвидеть из сложения ее девственно-божественной фигуры, но спортивная прямизна стана и детская бесхитростность выражения оставались прежними, и если не считать налета какой-то усталой томности, который он с недавних пор стал в ней замечать, она была точной копией девушки, теребившей в руках букет ландышей в вечер помолвки. Этот факт, казалось, еще больше разбередил в нем жалость: такая невинность трогала, как трогает доверчивое объятие ребенка. Потом он вспомнил ее таящуюся под покровом терпеливого спокойствия страстную и беззаветную щедрость. Вспомнил, каким пониманием засветился ее взгляд, когда он умолял ее объявить об их помолвке на балу у Бофортов, вспомнил голос, каким она сказала в саду Испанской миссии: «Я не могу строить свое счастье на обмане… на несправедливости к кому-то», и его охватило безудержное желание сказать ей правду и предоставить себя ее щедрости, просить о свободе, им когда-то отвергнутой.