Книга Эпоха невинности. Итан Фром, страница 93 – Эдит Уортон

Арчер гадал, какие недостатки заметит острый взгляд Лефертса в проведении церемонии, и внезапно припомнил, что и сам некогда считал эти вопросы крайне важными. Теперь же то, чем раньше полнились его дни, представлялось ему какой-то детской пародией, игрой в жизнь, так спорили средневековые схоласты насчет метафизических понятий, смысла которых никто из них не мог понять. Вот и последние часы перед свадебной церемонией омрачил жаркий спор, надо ли «демонстрировать» подарки; Арчеру казалось непостижимым, как могут взрослые люди так горячиться и входить в такой раж, обсуждая вещь столь незначительную, пока вопрос не был решен (негативно) миссис Уэлланд, воскликнувшей негодующе: «Уж скорее я запущу в мой дом газетных репортеров!» Но ведь было время, когда и он, Арчер, весьма определенно и решительно высказывался по такого рода вопросам, а все, касающееся манер и обычаев, виделось ему имеющим значение чуть ли не всемирного масштаба.

«А между тем, – думал он, – где-то жили реальные люди, и события, случавшиеся с ними, были событиями вполне реальными».

— Вот! Идут! – взволнованно охнул главный шафер. Жених, однако, знал, что волноваться еще рано.

Осторожно приоткрытая дверь означала только, что владелец платной конюшни мистер Браун (в черном облачении причетника, которым он являлся в свободное от основной работы время), войдя, оглядывает помещение перед тем, как развернуть свои войска. Дверь вновь мягко закрылась, чтобы через некоторое время торжественно распахнуться под пронесшийся по церкви шепот: «Семья!»

Первой шла, опираясь на руку старшего сына, миссис Уэлланд. Ее крупное розовое лицо сохраняло приличествующее случаю торжественное выражение, а сливового цвета, украшенное голубыми вставками шелковое платье и маленькая шелковая шляпка со страусовыми перьями были встречены общим одобрением; но прежде чем она, величественно шурша шелками, заняла свое место на церковной скамье напротив миссис Арчер, зрители вытянули шеи, стремясь разглядеть, кто следует за нею. За день до этого разнеслись тревожные слухи, что миссис Мэнсон Мингот, вопреки физической своей немощи, решила присутствовать на церемонии – идея эта настолько отвечала дерзости ее натуры, что в клубах заключали пари, сумеет ли она пройти вдоль нефа и втиснуться в скамью. Известно было, что она настояла на том, чтоб послать плотника, дабы он мог оценить возможность снятия задней доски с передней скамьи и смерить объем сиденья; однако результат оказался неутешительным, и на следующий день семья ее с тревогой ожидала, не будет ли принят к исполнению ее план проехаться по нефу в ее необъятных размеров кресле для ванной с тем, чтобы просидеть в нем на ступенях алтаря в течение всей церемонии.

Идея такой чудовищной демонстрации ее персоны публике была воспринята родней миссис Мэнсон Мингот столь болезненно, что они готовы были озолотить того, кто скажет, что кресло слишком широко и не влезет в проход между двумя железными опорами навеса, протянутого между дверями церкви и бордюрным камнем. Мысль пожертвовать навесом и тем самым открыть невесту взорам всех портних и газетных репортеров, толкавшихся снаружи, чтобы протиснуться поближе к навесу, превзошла своею смелостью даже смелость самой старой Кэтрин, одно время рассматривавшей такую возможность. «Но тогда они смогут сфотографировать мою девочку и напечатать снимок в газетах!» – вскричала миссис Уэлланд, когда ей намекнули об этом плане, и явное неприличие задуманного заставило всю семью содрогнуться. Прародительница вынуждена была сдаться, но взамен ей было обещано, что свадебный завтрак будет дан под ее кровлей, и это при том, что Вашингтон-сквер, как это явствует, находился от дома Уэлландов в двух шагах, а гонять экипажи на другой конец города надо было за дополнительную плату, о чем пришлось договариваться с Брауном.