Книга Обрученные судьбой, страница 494 – Марина Струк

Это счастье, столь видимое глазу, остро кольнуло Ксению, а после она и вовсе закусила нижнюю губу, чтобы не крикнуть от обиды, злости и боли, разрывающей душу. Она боялась увидеть на панне Острожской тот самый венец из рубинов, что когда примеряла сама. Но даже в самой страшной думе об этом дне она не могла представить то, что предстало перед ее глазами.

Панна Острожская была чудо как хороша в платье из атласа багряного цвета, с широким ожерельем из рубинов на дивной белой коже, что виднелась в квадратном вырезе платья. Ее каштановые волнистые волосы были распущены в знак того, что панна девой идет под венец, спускались роскошным покрывалом на спину и плечи. А на голове красовался пышный венок из листьев мирта, руты, розмарина и ярко-красных ягод калины.

Именно вид этого венка вдруг заставил Ксению сбиться с дыхания, схватиться за грудь, словно ей стало вдруг не хватать воздуха. Она не видела головы стоявших перед ней людей, забыла о том, где находится ныне, вернувшись ровно на год назад во времени, на небогатый двор Крышеницких, где обменялась с Владиславом схожими венками в знак принадлежности друг другу до гробовой доски, в знак вечной любви, что соединяла их сердца.

Темные глаза, лучащиеся светом переполняющего душу счастья, глядящие на нее из-под трав венка. Сильные руки, кружащие ее по двору. Тихий мужской смех. И шепот: «Моя кохана…»

Слезы градом текли по побелевшему вмиг лицу, и Ксения забылась, перестала укрывать лицо за полотном рантуха, ничего не соображая в этот момент, ни о чем не думая. Время остановилось для нее ныне, звуки смолкли, словно она оглохла вмиг. Она смотрела на стоявших на ступенях костела и не видела их вовсе, не замечала, как шевельнулись в горькой усмешке губы Владислава, когда он взглянул на венок своей невесты, как помог ей спешиться, сняв с седла, обхватив пальцами ее тонкую талию. И как появился из темноты епископ в одеждах цвета сапфира, в высокой митре, что приехал в Заслав провести обряд венчания, тоже не видела.

Заскользили по лицам на площади темные глаза епископа, поднявшего руку, чтобы благословить молодых и их шляхту их свиты, опустившихся на колени на ступени костела, а также всех, кто пришел сюда нынче. Побледнел, будто смерть увидал, Ежи, заметив в тот миг в толпе высокого Антося, а подле него лицо Ксении, обрамленное рантухом. Она отчетливо выделялась ныне, ведь ряды впереди нее склонили головы, принимая благословение епископа.

— Чтоб меня черти взяли! — прошептал Ежи, когда вдруг Ксения склонила голову, скользнуло полотно рантуха, скрывая от взгляда бискупа ее белое лицо. По его спине потек ручеек пота, а руки тряслись так, словно на него корчение {3} напало. Заныло сердце в груди, забилось с силой о ребра, и он прижал руку к бархату жупана, словно пытаясь помешать тому прыгнуть наружу.

— Пан Смирец? — склонился к нему, стоявший подле него на коленях, Тадеуш, заметив его бледность. А потом помог тому подняться на ноги, когда епископ развернулся и направился внутрь костела, где уже грянул хор, приветствуя молодых, следующих за дядей Владислава. Владислав скользнул взглядом по лицу Ежи, проходя мимо, обеспокоенно сдвинул брови, обращая внимание на неестественную бледность усатого шляхтича. Тот поспешил показать знаками, что все в порядке, мол, иди и не тревожься. А потом снова обернулся на то место, где видел Ксению. Ни Антося, ни панны в темном вдовьем рантухе у стены дома уже не было.