Книга На сердце без тебя метель..., страница 445 – Марина Струк

Не договорив, он склонился в вежливом коротком поклоне и направился к лестнице, ведущей прочь из бельведера. Но Лиза не могла не спросить, взволнованная его словами и его хворью.

— Что же будет далее?

Борис помедлил у первой ступени. Замер, положив руку на перила. Немного постоял, глядя куда-то вдаль, за окно, — на обширные земли Дмитриевских, что могли принадлежать его предку, на просторы лугов и лесов, на золото созревающих полей. А потом перевел взгляд на Лизу и еле заметно улыбнулся:

— Доктора говорят, морской воздух италийских земель даст мне… дарует мне исцеление. А я надеюсь, что смогу обрести там покой. Les meilleurs médecins sont le Dr. Gai, le Dr. Diète et le Dr. Tranquille, с’est vrai?^[411]

— Вы ведь дадите о себе знать? Напишете к нам?

— Я не думаю, что Alexandre будет рад нашей переписке после того, что прочтет в письме.

— У вас есть еще tantine, — напомнила Лиза. — У вас будет, кому писать в Заозерное.

Уголки губ Бориса дрогнули. Он прекрасно понял то, что она не смела сказать ему прямо. На мгновение лицо его исказилось от муки, и Лиза ощутила эту муку всем своим существом. Стиснула руки, чтобы не выдать своих чувств, боясь отпугнуть его своей жалостью.

— Благодарю, — произнес Борис, улыбаясь ей несмело и грустно. — Прощай, ma bien-aimée…

Он не стал ждать ее ответа. Ему явно не хотелось слышать от нее слова прощания, настолько быстро он зашагал вниз по лестнице. Лиза дождалась, когда шаги стихнут, и только после этого дала волю душившим ее слезам. Она не была глупой. И она видела кровь на белоснежном платке. «Все грехи на мне, ma bien-aimée…» Господь даровал прощение ее проступкам, сохранив жизнь во время тяжелой болезни, но не был так же милостив к Борису. Он говорил о покое, что даст италийская земля, но при этом имел в виду не исцеление. И когда Лиза услышала через распахнутые створки ржание лошадей во дворе, она заставила себя подойти к окнам, чтобы взглянуть на отъезд Бориса из Заозерного. Садясь в коляску, он ни разу не обернулся.

— Прощай, — прошептала Лиза сквозь слезы.

Она не обманула Бориса. Она действительно простила его. Еще до того, как прочитала его письмо, оставленное для нее в покоях. Ровные аккуратные строчки. Твердый почерк. Судьба, разбитая еще задолго до его рождения. Она знала всю канву той давней истории, но и не подозревала о деталях, что открывали ей прошлое Бориса совсем в ином свете.

«Мой отец вырос с осознанием, что он не принадлежит миру, в котором живет. Как и его собственный отец. И отец его отца. Они все понимали, что их место — не в Малороссии, их фамилия — не та, что они носят. И именно так воспитали меня… С малолетства я знал, кто есть на самом деле. Я — граф Дмитриевский. И титул, и земли, и положение — это все наше по праву старшинства ветви. А те, кто ныне владеет всем, недостойны обладания ни в малой доле…»

Две ветви рода, разделенные ослепляющей ненавистью и непримиримостью. Два сына, один из которых был буквально вымаран из истории рода. Петровская эпоха — времена, когда только зарождалась империя, когда вершились удивительные карьеры, когда стремительно взлетала звезда одних дворянских родов и бесславно угасала других, когда не прощался ни малейший промах.

Лиза с удивлением читала о том, каким ярым сподвижником царя Петра Алексеевича был предок Александра Григорий Дмитриевский. Он среди первых отринул старый уклад, среди первых отправил двух своих юных сыновей в Голландию и Англию обучаться навигацкому делу. В ужасной нищете, не зная языков, они получали образование, чтобы по возвращении в Россию стать флотскими офицерами. Правда, к неудовольствию Григория Дмитриевского, старший сын Федор заслужил репутацию смутьяна и лентяя. Никаких оправданий и просьб перевести его «сухопутному делу обучаться» отец не принимал, и даже тяжелейшую морскую болезнь сына не считал уважительной причиной. Недовольство его Федором множилось год от года. К недовольству примешивалось разочарование: сын наотрез отказался служить во флоте. И хотя сам государь внял просьбам молодого гардемарина и позволил ему перейти в кавалерию, отец не простил ослушания.