Книга Лучшая принцесса своего времени, страница 63 – Ева Арк

Правила Великого поста 1561 года неукоснительно соблюдались всеми обитателями Аранхуэса, кроме королевы и Анны де Монпасье. Так как здоровье Елизаветы ещё не восстановилось полностью, Филипп II обратился с просьбой к папскому легату позволить королеве и её кузине совершать молитвы наедине в своих покоях. Отправлять придворные богослужения должны были кардинал Мендоса, великий инквизитор Вальдес, Диего де Чавес, духовник короля, Консильи и Пачеко, капеллан и духовник Елизаветы, и аббат Сент-Этьен, её податель милостыни. Утренняя религиозная служба, на которой присутствовали Филипп II, его сестра и сын, длилась по шесть часов каждый день. Проведя в Аранхуэсе первые четыре недели Великого поста, король затем удалился в монастырь Сан-Хуан-де-лос-Рейес в Толедо, а Хуана Австрийская – в Нуэстра-Сефиора-де-Кармель. Елизавета же осталась в Аранхуэсе под надзором герцогини Альбы, принцессы Эболи и главной камеристки. Дону Карлосу тоже разрешили остаться при дворе со своим наставником доном Гарсиа де Толедо и дворецким принцем Эболи.

Во время пребывания в Аранхуэсе инфант вёл себя более пристойно, чем обычно. Вероятно, красота и доброжелательность Елизаветы смягчили его сердце. В последнее время он взял за обычай, воздавая должное королеве, одновременно пренебрежительно отзываться о своём отце. Нередко резкие высказывания пасынка шокировали Елизавету. Однажды дон Карлос высмеял чрезмерное смирение, выказанное королём в присутствии великого инквизитора Вальдеса, а также одежды, подаренные Филиппом II Богоматери Гваделупской. В другой раз он прочитал Елизавете собственный сонет на французском языке:

Вы громко жалели об отъезде короля, мадам,

Однако я понял, что сам не испытываю печали.

Признайтесь, что когда Вы говорили о короле, то думали обо мне!

Отдайте, молю Вас, мне Ваше сердце,

И живите моим, которое я давно подарил Вам!

А на следующий день преподнёс королеве собачку «в противовес» её любимому попугаю, подаренному королём, и снова продекламировал:

Если бы он мог рассказать Вам о моей страсти и о моей преданности,

То Вы бы с большей готовностью прислушались к его словам

О моей несравненной боли, чем если бы я сам открыл Вам правду.

Итак, попугай, говори за меня!

Вероятно, если бы Филипп услышал эти излияния сына, они вряд ли бы ему понравились. Что же касается самой Елизаветы, то её больше волновала растущая с каждым днём в Испании непопулярность её матери. Выражением тревог королевы стало письмо Луизы де Бретань к Екатерине, написанное ещё до Пасхи:

— Мадам, здесь говорят, что скоро будет объявлена война между двумя королевствами, что, уверяю Вас, очень огорчило Вашу дочь, и она умоляет Вас хорошенько обдумать это.

В ответ флорентийка попросила Елизавету уговорить Филиппа II добровольно вернуть Антуану де Бурбону завоёванную испанцами часть Наварры:

— Мадам, что касается того, что говорят о короле Наваррском, якобы желающем вовлечь нас в войну, прошу Вас заверить Вашего мужа, что до тех пор, пока он будет желать нашей дружбы, он её получит, потому что я ничего более не желаю.

Испуганная Елизавета в большой спешке отправила гонца за герцогом Альбой, попросив министра приехать к ней без промедления, и, поделившись с ним своими опасениями, спросила:

— Ответьте мне по чести и совести, готов ли король, мой муж, пойти на какую-нибудь уступку господину Вандомскому (так называли Антуана де Бурбона при испанском дворе)?