Книга Будет больно, страница 23 – Ольга Дашкова

— Но…

— Если не сейчас, то потом Макс скажет тебе много нехороших слов, они тебя обидят, ты заплачешь, не исключено, что сделаешь какую-нибудь глупость типа: напьешься, дашь какому-нибудь парню или закинешься дурью с большого огорчения. Но ничего из этого тебе не поможет. И нет, денег я тебе больше не займу, хочешь себя разлагать – без меня, а еще – продолжишь что-то в этом духе, я насчет дури, то я организую тебе лечебницу.

Машка обиделась, сжала губы, схватила свою куртку и сумку, дернулась.

— Ну и хрен с тобой! – процедила сквозь зубы, спасибо, что не устроила сцену, и ушла, а я продолжал наблюдать за Софией с подружкой – по виду из эскорта девица – и наслаждаться.

Когда же наконец губастая встала и направилась к выходу, оставив мою ириску одну, решил нарушить ее одиночество, София была явно чем-то огорчена.

— Куда собралась, ириска? – подсел, перекрывая пути отступления, вдыхая аромат Софии и дурея от него.

— Я ваш педагог, Арнольд, а не какая-то там ириска.

— Ты когда так говоришь, я возбуждаюсь. Веришь? Хочешь, покажу? Или может быть, ты, как педагог, научишь меня чему плохому?

Чувствую, как София напрягается, а я действительно возбужден, даже про спину забыл. Двигаюсь ближе, не прикасаясь, а у самого́ ладони горят, как я хочу потрогать ее во всех местах, даже в самых сокровенных, и не только руками.

Я хочу пропитаться ее ароматом, слушать ее стоны, видеть в карих глазах желание и голод. И чтобы никто, ни одна мразь не смела прикасаться к ней.

— Тебе понравится.

— Что?

— То, что мы с тобой будем делать.

— Арн…

— Чш-ш… молчи… прошу тебя…

Не даю сказать, вся эта чушь про педагога и ученика порядком надоела. Я мужчина, а не пацан. Провожу пальцами по губам, трусь носом о висок Софии, я словно ловлю свой кайф, свою нирвану, я не здесь.

Рядом с ней я в другом измерении, где нет никого кроме нас. Где я живу, а не выживаю, мечтая избавиться от отца.

— Останови здесь.

— Почему?

Резонный и вполне понятный вопрос Арнольда, который, повернувшись в мою сторону, практически не глядя на дорогу, заглянул в глаза. Вроде бы в моей просьбе нет ничего особенного, но я бы не хотела, чтобы он останавливался около подъезда моей тетушки.

Чтобы она не могла увидеть из окна, как меня кто-то подвозит на дорогой машине, либо соседки-сплетницы, которые потом могут ей обо всем донести. Вообще, я трусиха. Да, всегда такой была.

Для меня было важно, что подумают люди и что скажут, и это было для меня нормально. Каждое свое действие, движение и слово я анализировала и старалась никогда никого не огорчать. Тем самым я теряла сама себя. Мое собственное «я» до сих пор не знает, что же ему надо.

За Андрея я вышла замуж, потому что, во-первых, была сражена его напором, но сейчас я понимаю, что он просто не дал мне выбора, а во-вторых, тогда очень тяжело болела мама.

Я не знала, что будет дальше, была потеряна, нам нужна была какая-то поддержка, в том числе и материальная. Но сыграл и другой фактор: я понимала, что, когда мама уйдет от меня, я останусь совсем одна.

Может быть, из-за этого страха я согласилась выйти замуж за Андрея, уговаривая себя, что люблю его, что он самый лучший мужчина на свете, что он мой первый, единственный.

Но оказалось, это все неправильно. Мне тридцать лет, скоро будет тридцать один. Я, так сказать, разменяла четвертый десяток, но все еще запутавшаяся в своей жизни девчонка, которой нужно, чтобы кто-нибудь расставил все по местам и разложил ей по полочкам, как нужно жить.