Книга Коннемара, страница 120 – Николя Матье

— Чего тебе? – спрашивает Элен.

— Ничего.

Мирей охвачена сумбуром противоречивых чувств, восхищения и тревоги – извечные переживания матери, которая изумляется, как же ее младенчик превратился в эту дылду, с уже вполне женской задницей, но ухватками подростка, шевелюрой блудницы и обгрызенными ногтями, которая валяется в кровати, но хочет поступить в престижный вуз, цитирует великих писателей, но до сих пор не научилась класть грязную одежду в корзину, произносит непонятные слова и нюхает футболку, чтобы решить, можно ли надеть ее еще раз, иногда еще украдкой таскает макароны пальцами, а доев свою порцию и потянувшись, как кошка, собирает соус хлебом. Девчонка, которой нужны и каблуки, и противозачатки. Мирей смотрит на нее, ощущая внутреннее противоборство надежды и страха.

Потому что они с Жанно знают, что уже немногое в силах сделать для нее. Они по-прежнему стараются, но больше не в состоянии принимать за нее решения. Все, что им остается, если по правде, это доверять ей, скрещивать пальцы на удачу, надеясь, что они воспитали ее честь по чести и этого достаточно.

Взросление детей заведомо перечеркивает все, что было, и вот уже жалкие останки их семейной идиллии выброшены за борт. Отныне придется переосмысливать их роли, привыкать к новой дистанции, мириться с дикими выходками и брыканьем. Останки еще теплые, подергиваются. Но то, что было у них прежде – детство с его непритворной нежностью, неоспоримая власть взрослых и девочка как центр бытия в своем уютном коконе, каникулы в Ла Гранд-Мотт и воскресенья втроем, – все это улетучилось. И больше не вернется.

Мирей смотрит на дочь. Завидует ей и злится на нее, и так хочет коснуться ее. Любовь, живущая внутри, причиняет ей боль. Она думает: «Дурочка моя, сердце мое, дылда несчастная, моя радость, да что ты о себе возомнила, не бросай нас». Она гордится дочерью. Тяжело ее отпускать. Глаза Мирей заволакивает влага – этого еще не хватало! Так хотелось бы повернуть время вспять, вернуться в далекое прошлое, когда Элен было десять дет, шесть, три. И даже еще раньше – когда она неуверенно переваливалась на своих ножках, словно кукла, человечек с мокрым носиком, повторяющий за тобой каждой слово, ложка в пухлом кулачке колотит по столику детского стульчика, улыбка в два зуба – ее собственное маленькое существо.

— Занимаешься?

— Да, – говорит Элен.

— Ну, хорошо.

* * *

Так проходит весь год – с одной стороны, легко, с другой, мучительно. Как и ожидалось, Элен с легкостью сдает экзамен по французскому. В письменной части она выбирает сочинение-комментарий по скучному, на ее взгляд, тексту Жюльена Грака, за который получает семнадцать баллов из двадцати. А в устной ей достается «Приглашение к путешествию» Бодлера, и пораженная экзаменаторша спрашивает ее:

— Что вы собираетесь делать дальше?

— Готовиться к поступлению в Высшую бизнес-школу.

— Ага… Ну все равно ставлю вам восемнадцать.

У Шарлотты тоже неплохие результаты – по письму двенадцать, по устному семнадцать. Учебный год закончился. Наконец-то. В мае Элен впервые прогуляла занятия. Благодаря блестящим успехам ее простили, но в кабинете завуча по воспитательной работе предупредили, чтобы впредь она на это не рассчитывала. Девушка, сложив руки на груди, слушала их с пофигистским видом, жуя жвачку. Завуч протянул ей мусорную корзину, она выплюнула. Впрочем, ему был знаком этот тип учеников – умники, которые мыслят о будущем и относятся к школе, как потребители: хватают, что им нужно, и посылают всех куда подальше. Через пять-шесть лет Элен, несомненно, уже будет зарабатывать больше него. И этот факт мало помогает в выборе убедительных аргументов для увещеваний.