Книга Великая Библиотека, страница 124 – Анастасия Шелест

Марк молчит, и уверенный толчок злости зарождается в груди. Я хватаюсь за эту эмоцию, чтобы не думать о другом. Какого пегаса он решил играть в молчанку? Словно назло – когда не надо, его не заткнуть, а сейчас не помешало бы разрядить обстановку.

Поморщившись, я открываю рот, разворачиваясь, но так и застываю. Выдох застревает в глотке колючим комом.

Алые пятна на белоснежной рубашке напоминают раскрывающиеся бутоны. Выпачканные русые волосы прилипают ко лбу. Но пугает вовсе не это.

Странная застывшая поза заставляет тяжело сглотнуть. Глаза у Марка закрыты.

Уши закладывает. Если это какая-то идиотская шутка, то я его прикончу.

Вывернувшись всем корпусом, я дергаюсь к Марку и подползаю к нему на коленях. Он упирается спиной в ствол сосны, и я с ужасом разглядываю кровавый след, алой полоской тянущийся по дереву.

Нет. Этого не может быть. Я не позволю.

Руки мечутся по телу Марка, выискивая самые серьезные повреждения, и я требовательно рявкаю:

— Эй! Хватит уже. Давай, приходи в себя!

Уговоры не помогают. Ладонь замирает над длинной рваной раной на плече, и я кусаю губы, умоляя магию помочь. Кожу покалывает тепло, на мгновение вселяя в меня облегчение – с господином Вознессом магия просто рассыпалась вокруг.

Ладони пачкаются в чужой крови, но я продолжаю зажимать рану и бормотать что-то невнятное. Взгляд хаотично мечется по Марку. Я дергаюсь от ссадины к ссадине, пытаясь залечить сразу все.

Глаза печет. Усталость требует бросить все и рухнуть рядом, оставив все на волю случая. Пальцы выламывает судорога, но я снова и снова концентрирую магию в ладонях, исцеляя все, что попадается на глаза.

— Ну давай же! – Не выдержав, я встряхиваю Марка за плечо, тут же испуганно разжимая пальцы. – Не смей так поступать! Это подло.

Каждое движение превращается в настоящее испытание, но я продолжаю водить ладонями по телу Марка, пока не понимаю, что не вижу больше ничего серьезного. Так какого пегаса он не открывает глаза? Какая-нибудь идиотская нелепая фраза сейчас бы пришлась очень кстати.

Я не знаю, что еще могу сделать. Губы вздрагивают, и я зажимаю их руками, случайно заметив движение грудной клетки.

Дышит, музы. Прикончить Марка не так просто.

Волна облегчения вымывает из меня остатки сил. Не удержавшись, я заваливаюсь вперед и прижимаюсь ухом к мокрой изорванной рубашке, жадно вслушиваясь в тихие вдохи и слабые удары сердца.

Грязные холодные пальцы касаются моей щеки, аккуратно убирая слипшиеся волосы, и хриплый голос разрушает тишину:

— Прости, птичка.

Я медленно выдыхаю, прикрыв глаза. По щекам стекают горячие капли.

Простить? Музы, за что? За что бы он ни извинялся, мне плевать. Даже думать не хочу.

Марк приподнимается, утыкаясь затылком в дерево, и шумно выдыхает. Я не могу заставить себя двинуться. Почти не чувствую, как он продолжает поглаживать мою щеку.

— Как ты это сделала?

Хороший вопрос. Не представляю, как заставила себя делать хоть что-то, но едва ли Марк спрашивает об этом. Во мне не остается ни сил, ни желания на подробные объяснения, и я едва размыкаю пересохшие губы:

— Минеда.

Слабый смешок нарушает покой, дернув его грудную клетку. Марк покачивает головой, протягивая:

— Она определенно питает к тебе теплые чувства. – Выдохнув, он добавляет: – Хорошо. Хоть какая-то от нее польза.