Книга Тебе никто не поверит, страница 111 – Майарана Мистеру

И в этой внезапной полутьме, в мёртвой тишине, стали слышны шаги. Неторопливые, мягкие, почти беззвучные.

Он шёл по центральному проходу, и толпа отжималась от прохода волной, давя друг друга, беззвучно разевая рты. Чёрная одежда без единого украшения. Спокойное, невозможно красивое лицо. И глаза.

Глаз у него не было. Была чернота. Цельная, глухая, без белка и радужки, и от этой черноты у людей отнимались голоса. Я слышала, как где-то в задних рядах тонко, монотонно заскулила женщина. Как забормотал молитву писец, тыча пером мимо чернильницы. Стражники у помоста вскинули мечи, и я увидела, как металл в их руках враз оделся инеем, а сами они застыли на половине движения, словно воздух вокруг них стал густым и вязким.

Рэйнд дошёл до середины зала и остановился. Огляделся с вежливым интересом гостя, которого забыли встретить.

— Прошу вас, продолжайте, — сказал он. Негромко, но услышали все. — На чём вы остановились? «Приговаривается». Смелое слово. Договаривайте.

Средний судья стоял с раскрытым ртом. Лист в его руке ходил ходуном. Левый судья медленно, по стеночке, оседал в своё кресло. Правый творил знак Истока, раз за разом, мелко и беспомощно, как та женщина с корзиной на солнечной аллее.

— Тварь... — выдавил средний. — Отродье Бездны...

— И это тоже, — согласился Рэйнд.

Он повернулся и пошёл ко мне. Толпа за его спиной не шевелилась. Сотни людей стояли в морозном пару собственного дыхания и смотрели, и в зале было так тихо, что я слышала, как потрескивает изморозь, расползаясь по перилам помоста.

Метка ожила, когда он был в пяти шагах. Тепло толкнулось под кожей, налилось, окрепло, и по чёрному полумесяцу, видному всему залу, побежало мягкое тёмное свечение. По рядам пронёсся общий, единый вздох.

Рэйнд остановился у загородки. Посмотрел на мои руки, стянутые впереди тонкой цепью, и чуть поморщился, словно увидел дурно сшитое платье. По цепи поползли темные ручейки, она хрустнула и осыпалась с моих запястий трухой.

— Я же просил, — сказал он мне одному, вполголоса, с бесконечным укором. — Ты можешь просить меня о чём угодно. О чём угодно, маленькая злодейка. Тебя не было три дня, и где я тебя нахожу?

Горло у меня не работало. Я смотрела в его черноту и не могла выдавить ни звука. Просто потому что внезапно поняла, что… кажется, я влюбилась.

А он развернулся к залу, и голос его вдруг раскатился от стены до стены, спокойный и огромный, словно говорила сама тьма.

— Смотрите. Все. И запоминайте, потому что повторять я не стану. — Он поднял мою левую руку за запястье, бережно, словно драгоценность, и тёмное свечение полумесяца стало видно, наверное, даже с улицы. — Эта женщина — моя истинная пара. Метка на её руке — моя метка. Она носит её с первого часа жизни, задолго до того, как ваш суд выучился читать. По вашим законам вы судили её за эту метку. По моим законам всякий, кто тронет её, тронул меня. — Он обвёл зал чёрными провалами глаз, неторопливо, ряд за рядом. — Подумайте, хочется ли вам трогать меня.

Тишина стояла такая, что было слышно, как за высокими окнами, далеко, тревожно и вразнобой, начинают бить храмовые колокола.

— Приговор, — Рэйнд повернулся к судьям, и средний отшатнулся, — считайте оглашённым. Я её забираю.

Истинная пара.

Слова болтались у меня в голове, огромные и пустые, и никак не желали складываться в смысл. Он перешагнул сломанную загородку, снял с себя чёрный плащ и укутал меня, спокойно и обыденно, словно мы стояли не посреди суда, а в прихожей. Плащ был тёплый. От него пахло холодом, смолой и почему-то розами.