Книга Тебе никто не поверит, страница 85 – Майарана Мистеру

Уезжала я спокойнее, чем приехала. Сама не знаю почему.

* * *

На следующее утро я отправила Деб продавать украшения.

Готовила я её два вечера. Накануне я в последний раз перебрала отобранное. Серьги с сапфирами отец подарил мне на пятнадцать лет. Я помнила тот день, помнила бархатную коробочку и его довольное лицо. В прошлой жизни эти серьги ушли в опись с остальным имуществом, и носила их потом, надо думать, какая-нибудь чужая счастливица. Пусть лучше накормят дюжину детей. Отец бы понял. Отец, который дарил, а не тот, который молчал на суде.

Серьги и кольца мы зашили в подол её юбки. Жемчужную нить обернули ветошью и спрятали на дно корзины, под мотки пряжи. Легенду Деб затвердила, как молитву. Служанка из пригорода продаёт вещицы обедневшей хозяйки, вдовы стряпчего. Хозяйка хворает, лекари дороги, вещицы дарёные.

Продать нужно было только мелочь, на живые деньги. Серьги с сапфирами и жемчуг Деб несла к северным воротам, Крису. Том выручит за камни втрое против любой лавки, это его ремесло.

— А если спросят, откуда у служанки жемчуг? — в десятый раз спросила Деб.

— Ты не знаешь. Хозяйкино. Твоё дело маленькое.

— А если стража?

— Покажешь корзину и заплачешь. Это ты умеешь.

— Это умею, — вздохнула Деб.

Накануне вечером мы устроили примерку. Деб надела юбку с зашитым подолом и прошлась по комнате. На третьем шаге что-то тихо звякнуло. Мы замерли обе. Потом распороли шов, переложили серьги ветошью и зашили заново, и Деб ходила по комнате туда-сюда, пока не перестало звенеть вовсе. Со стороны это, наверное, выглядело странно. Горничная маршировала по спальне, а госпожа сидела на полу и слушала её юбку.

Я проводила её до калитки и вернулась в дом. Дальше начались самые длинные часы за последний месяц. Я бралась за вышивку и бросала. Ходила в библиотеку, снимала с полки том проповедей, проверяла письмо. Письмо лежало на месте, пыль на обрезе лежала ровно. Я ставила книгу обратно и бралась за вышивку снова.

За себя бояться я почти разучилась. За Деб не получалось.

Вернулась она к обеду. Живая, пустая и гордая собой до сияния.

— Лавочник носом крутил, — доложила она, отдышавшись. — Говорил, камушки мелкие, оправа старая. А сам в лупу так и впился. Я как вы велели. Стою, вздыхаю, про хворую хозяйку толкую. Он цену скинул, я заплакала. Он ещё скинул, я к дверям. Тут он и сдался, госпожа.

— Деб. Из тебя вышла бы прекрасная торговка.

— Скажете тоже, — зарделась она. И по лицу было видно, что довольна.

В лавках взяли всё. Серьги и жемчуг ушли Крису из рук в руки, у лотка со сладостями. Мальчишка взвесил свёрток на ладони, кивнул и растворился в толпе. Деньги мы в четыре руки спрятали в тайник за каминным экраном, и я обняла её, не удержавшись. Деб застыла столбом. Обниматься с горничными у леди не принято.

Потом Деб напоила меня чаем, потому что, по её мнению, госпожа опять ничего не ела. И госпожа послушно пила чай.

А потом она рассказала про рынок.

— Нехорошо в городе, госпожа. — Она понизила голос, хотя мы были одни. — Люди шепчутся. У рыбных рядов болтали, и у ленточницы, и бабка одна на паперти в голос причитала, пока её стража не увела. Будто на самого... — она оглянулась на дверь, — на самого императора замышляют. Будто Бездна за ним приходила и ещё придёт. Что чудовище затем и выпущено. Люди свечки скупают, серебро прячут.