Книга Тебе никто не поверит, страница 91 – Майарана Мистеру

Метка. Я так и не спросила про метку.

Он сказал «на все вопросы». Он сидел передо мной, отвечал, ждал. А я спрашивала про камни и деньги и ушла с золотом вместо ответов.

Блистательно, Лиссандра. Просто блистательно.

* * *

Записку я писала прямо в карете, на коленях, пока Дорд вёз нас от храма к северным рядам. Строчки прыгали вместе с колёсами. Я перечитала написанное дважды, сложила лист вчетверо и отдала Деб вместе с мешочком.

— Крису. Из рук в руки, как жемчуг.

Деб взвесила мешочек и подняла на меня круглые глаза.

— Госпожа. Это же...

— Это то, что я обещала. Иди.

Она ушла к воротам, прижимая корзину к груди, маленькая и решительная. Вернулась быстро, кивнула. Я откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Долг Тому перестал быть долгом. Что бы ни случилось дальше, дети уедут из этого города сытыми.

Карета катила домой, и я перебирала в голове весь этот невозможный день. Утром я ехала предупредить его и спросить про метку. Вечером я возвращалась без ответов, зато с чужим золотом, договором о продаже легендарного камня и избитым фаворитом моей мачехи где-то за прикрытой дверью. Даже по меркам моей второй жизни день выдался насыщенным.

* * *

Дома пахло ужином. Всё было как всегда. Столовая, свечи, отцовская газета на краю стола. Деб унесла корзину, я переоделась к столу и спустилась, оставив весь сегодняшний день за дверью спальни. Дома я снова была примерной дочерью. Эта роль давалась мне всё легче, и это тоже стоило бы обдумать. Потом. Когда-нибудь.

Только сам отец был не как всегда.

Я заметила это, едва села. Он был бледен, будто не спал несколько ночей подряд. Ел мало. Дважды тёр ладонью грудь, коротко, машинально, и оба раза прятал это движение за салфеткой. На мои взгляды отвечал улыбкой, но улыбка выходила тоньше обычной.

— Ты устал, папа?

— Дела, лисёнок. — Он отмахнулся. — Склады эти, поверенный. Пустое.

— Ты бледный.

— Осень. Все бледные.

Кардина промокнула губы салфеткой. Аккуратно, не спеша. Потом потянулась к графину и сама, своей рукой, подлила ему вина, чего не делала при слугах никогда.

— Милая права, дорогой, — сказала она мягко. — Тебе непременно нужно показаться лекарю. И как можно скорее. Пусть проверит сердце. — Она подняла на него заботливые, ясные глаза. — В вашем роду мужчины всегда уходили от сердца.

Отец рассмеялся и пообещал показаться лекарю на той неделе. Кардина покачала головой.

— На той неделе, дорогой, это в вашем роду и означает «никогда». — Она сказала это с нежным упрёком, и отец рассмеялся снова, и семейный ужин продолжился, как ни в чем не бывало.

А я ела и считала собственные вдохи, чтобы не выдать лицо.

В вашем роду мужчины всегда уходили от сердца.

А ведь, действительно, так и было. Дед умер от сердца. Двоюродный дядя умер от сердца. Никто и никогда не задаст вопросов, если немолодой граф, бледневший и слабевший у всех на глазах, однажды утром не проснётся. Лекарь разведёт руками. Род такой.

Так ведь и было в прошлой жизни. Только вот отец на сердце никогда не жаловался, а умер до моей казни.

Удобное поверье. Готовая могила, вырытая заранее, ещё и с надписью.

После ужина я поднялась к себе, отослала горничных и дождалась Деб.

— Закрой дверь. Сядь.

Деб села на краешек банкетки, сложив руки на коленях. За последний месяц она научилась не пугаться этих моих слов заранее. Теперь она пугалась молча и по делу.