Книга Изощрённые убийства. Щель, страница 29 – Юсси Адлер-Ольсен

— Патрульная машина уже на месте, — сообщил дежурный. — Супруги, которые нашли тела, просто сами не свои от ужаса.

Убийство — так они сказали! Если не считать того сомнительного случая с наездом на пешехода, в Люнене уже много лет не совершалось столь жестоких преступлений.

Когда Бернд стоял на месте преступления, его удивляло вовсе не то, как тела оказались на крыше сплющенного фургона позади старого здания городской сберегательной кассы: если запрокинуть голову, было видно открытое окно на самом верхнем этаже. Не удивляло его и то, кем были погибшие — их сразу же опознали как приветливую пожилую пару лет восьмидесяти пяти, которая много лет прожила в этой самой квартире. Нет, его удивляли обстоятельства. Самоубийством здесь точно не пахло: никто не смог бы нанести себе столь смертельную рану в горло, а затем выброситься из узкого окна. Вопрос заключался в другом: как эти двое вообще могли так страшно погибнуть, если в квартире все казалось нетронутым? В том, что убийства произошли именно там, сомнений не возникало — об этом свидетельствовала кровь, но больше ничего. Никаких следов взлома или борьбы. К вечеру он и его коллеги продвинулись не дальше, чем были вначале. В квартире обнаружились неопознанные отпечатки пальцев, а на лестнице — четкие следы обуви, но в остальном криминалистическая экспертиза ничего не дала.

Шокированная дочь погибших осмотрела квартиру и подтвердила, что ничего не украдено, да и в остальном все выглядело как обычно. Таким образом, сыщики остались без какого-либо мотива.

Да, этот день явно нельзя было назвать лучшим в жизни комиссара полиции Бернда Шмидта. Воспоминание о гибком, танцующем силуэте Кэнди Далфер быстро улетучилось из его мыслей.

*

Это случилось в те дни, когда на Восточном фронте у реки Гнилой Тикич громоздились горы трупов, а вдоль берегов плавали солдаты с выражениями изумления, застывшими на мертвых лицах. Для Уве Пуппеля это был уже третий военный поход, и как минимум на два похода больше, чем он мог вынести. Прошла целая вечность с тех пор, как эсэсовский мундир вызывал у него чувство гордости. Чувство, которое когда-то пробуждали в нем громоподобные речи Гитлера по радио, бесследно исчезло.

Он сидел, сжимая в руке винтовку, и смотрел на искореженные танки и бесконечные клубы дыма, когда рядом разорвался снаряд, унесший жизни всех вокруг. Когда солдаты тылового дозора обнаружили его в состоянии полного оцепенения, они подумывали положить конец его жалкому существованию, но по какой-то причине все же затащили в кузов грузовика и увезли. Иногда имело смысл немного подлечить тех, кто пережил снарядный шок.

И теперь, сидя в санитарном поезде, увозившем его обратно в Германию, он в глубине души понимал, что сделал свой последний выстрел. Боль и страх полностью завладели им, и тот прежний Уве, который когда-то стоял с вытянутой в приветствии рукой под знаменами со свастикой, исчез навсегда.

— Ничего, ребята, мы вас живо на ноги поставим, — воркующе говорила медсестра. — Месячишко дома, и снова в строй. Пусть эти большевики знают, что мы так просто не сдаемся.

Именно эти слова заставили его прыгнуть на ходу из поезда. Именно поэтому он покатился кубарем по насыпи, пока вокруг свистели пули, а затем, голодный и измученный, пробирался по ночам обратно в Люнен, где его ждала любимая Зигрид.