Книга Коммуналка, страница 27 – Валерий Шарапов

Москва переполнена одинокими, измотанными неустроенным бытом мужчинами. Возвращаются фронтовики, приезжают командировочные, инженеры ютятся по общежитиям в надежде на свой угол. Какой нормальный, крепко стоящий на ногах мужик откажется от хозяйственной, привлекательной бабы, да еще и с собственной жилплощадью? Да за ней очередь выстроится. Она сможет выбирать. Найдет себе серьезного, непьющего, в годах, желательно с какой-нибудь руководящей должностью или военной пенсией. Он станет отличным отцом ее ребенку, будет приносить зарплату в дом, а по вечерам они будут чинно пить чай в большой светлой зале.

Она вырвется из этой нищеты. Вырвется из унизительного статуса «брошенки-телефонистки», отвоюет свое женское счастье. И ключом к этому счастью станет двуличный мужик, который сейчас разыгрывает спектакль про кладовщика.

Сима выпрямила спину, одернула кофту на животе и уверенно, печатая шаг, зашагала к дому. Жизнь только начиналась, и теперь все козыри были в ее руках.

Никитин, ссутулившись над раковиной, старательно чистил картошку. Нож в его огрубевших руках двигался привычно и быстро, кожура падала в подставленную миску тонкими длинными лентами. На кухне, кроме него, никого не было.

Дверь за спиной скрипнула, но он не обернулся, уже по шагам научившись различать соседей. Почти бесшумно, словно призрак, в дверном проеме возникла Капитолина Эдуардовна. Она остановилась у косяка, заложив сухие руки за спину, и молча наблюдала за его работой.

Никитин дочистил последнюю картофелину, сполоснул ее под струей холодной воды и, не глядя на старуху, повернул чугунный рычажок газовой конфорки. Раздался глухой щелчок, но привычного шипения газа не последовало. Он щелкнул еще раз, потом еще. Плита молчала. Раздраженно нахмурившись, он попробовал соседнюю конфорку — тот же результат.

— Вон тот кран, над форточкой, поверните, — раздался за спиной тихий, скрипучий голос.

Капитолина Эдуардовна даже не показала пальцем. Она лишь чуть заметно повела подбородком вверх, в сторону маленького, засиженного мухами окошка под потолком, где виднелся позеленевший от времени медный вентиль.

Никитин с благодарностью кивнул, потянулся рукой к крану, с усилием повернул его. Плита тут же отозвалась шипением.

— Спасибо, — буркнул он. — Газовщик сегодня приходил. Наверное, забыл открыть.

Но Капитолина Эдуардовна, похоже, не услышала последних слов Аркадия. Она смотрела на этот вентиль застывшим, невидящим взглядом, словно ей виделось в том месте нечто иное.

— Когда я была совсем маленькой, — тихо, не понятно к кому обращаясь, произнесла она, — я не доставала до этого крана. Каждое утро, зимой, приходил истопник выгребать из печек золу, и я просила его повернуть. А когда стала чуть постарше, подставляла табуретку…

Никитин поставил кастрюлю на огонь. Медленно обернулся и серьезно, без всякой иронии, спросил:

— Что вы чувствуете, Капитолина Эдуардовна, когда смотрите на эти стены? На оставшиеся с той поры предметы… На нас всех?

Старуха медленно перевела на него свои выцветшие, почти бесцветные глаза. В них не было привычного высокомерия. Только бесконечная, выжженная дотла усталость.

— Представьте себе, Аркадий, — голос ее стал глубже и пронзительнее. — Просто представьте, что это ваш дом. Дом, где прошло ваше детство. Где вы помните каждую трещинку на потолке, каждую царапину на плинтусе. Закройте глаза — и все вещи оживают перед вами. Вы можете точно сказать, какая книга стояла на третьей полке слева, где лежала серебряная ложечка для соли, какая чашка была у вашей мамы… И вот однажды этот мир, ваш детский, светлый и единственно справедливый мир, начинают методично уничтожать. Прямо на ваших глазах. Ломают, как кости. Сносят стены, ставят эти тонкие, картонные перегородки. И милые, родные углы заполняют… люди. Чужие. Скверные, вульгарные люди со своими грязными кастрюлями, запахом пота и скандалами. Пережить это… видеть, как твою память, твою жизнь топчут сапогами — это, Аркадий, самое страшное, что может случиться с человеком.