Книга Коммуналка, страница 29 – Валерий Шарапов

Он замер, превратившись в слух. Шагнул беззвучно, как по старой привычке, протянул руку в глубь колючего, пахнущего мехом и пылью вороха одежды. Пальцы наткнулись на что-то теплое и коснулись жестких, вихрастых волос. Петька.

Никитин аккуратно, чтобы не спугнуть, вытянул мальчишку из его укрытия. Тот стоял, втянув голову в плечи, и смотрел куда-то в пол. Никитин присел перед ним на корточки, стараясь, чтобы его голос звучал как можно мягче:

— Ну что, полуночник? Высмотрел что-нибудь интересное?

Петька вскинул на него испуганные, блестящие в полумраке глаза. Губы его дрогнули, и он выпалил на одном дыхании, будто боялся, что его прервут:

— Они целовались!

И, не сказав больше ни слова, шмыгнул в свою приоткрытую дверь. Клацнула щеколда.

Никитин остался сидеть на корточках в пустой прихожей. Он не стал ломать голову, кто именно были эти «они». Ответ казался очевидным и ненужным. Но в голове назойливой мухой теперь крутилось Варино веселое «Валик так ухаживал…», и имя это — Осокин — вдруг приобрело скользкий, неприятный оттенок.

Он дошел до кухни, чиркнул спичкой, прикурил папиросу. Горький дым наполнил легкие. За черным квадратом окна спал город.

Тревожный привкус, впрочем, никуда не исчез и остался в мыслях, когда папироса уже истлела, обжигая пальцы. Никитин отгонял дурные мысли, пытался убедить себя, что все это глупости, мальчишество, ребячество. Но мысли эти, черные, липкие, как смола, оказались сильнее его. Они заполняли кухню, теснились в голове, шептали гадости, рисовали картины одна другой неприятнее. И в какой-то момент Аркадий понял, что больше не хозяин себе. Ярость, холодная и острая, как финский нож, поднялась из самой глубины души.

Швырнув окурок в форточку, Никитин решительно пошел по коридору. Он не шел — он несся на волне собственного гнева. Дверь в комнату Осокина он не открыл, а толкнул так, что она ударилась о стену.

Осокин, спавший на койке у окна, не сразу понял, что происходит. Сильная рука схватила его за рубаху на груди и одним мощным рывком выдернула из-под одеяла. Он дернулся, открыл рот для крика, но широкая, твердая ладонь Никитина тут же зажала ему рот.

— Тс-с-с… — зашипел Никитин ему в самое ухо. — Откуда билеты, сволочь? На Утесова. Колись, где украл?

Осокин замычал, попытался вырваться, но хватка Никитина была как стальные тиски. Он прижал щеголя щекой к холодному, запотевшему стеклу.

— Будешь врать — твоей башкой это стекло выдавлю, понял? — пообещал Никитин тихим, полным неминуемой угрозы голосом.

И его шепот был страшнее любого злобного крика. Осокин поверил Никитину. Он обмяк, затрясся от страха и забормотал прямо в ладонь Никитина, сбивчиво путая слова. Ничего он не крал, у него билетерша знакомая в кассе сидит, она ему часть билетов отдает, а он их на толкучке продает, а навар потом делят…

— И что ты еще на толкучке продаешь? — не отпуская, допытывался Никитин. — Какие вещи воруешь? Почему Сима говорит, что ты чужое берешь?

— Да врет она все, стерва завистливая! — засипел Осокин, неумело и суетливо оправдываясь. — Ничего я не ворую! Так, по мелочи… Что подвернулось… Кто не без греха…

Было ясно, что он врет, извивается, как уж на сковородке, но волна слепого гнева, захлестнувшая Никитина, начала стремительно спадать. Он вдруг почувствовал себя глупо, ослабил хватку. Осокин сполз по окну под подоконник, потирая шею и испуганно косясь на Никитина.