Книга Коммуналка, страница 34 – Валерий Шарапов

Полковник замолчал, снял очки и посмотрел на Никитина.

— Таким образом, — подытожил Никитин с горькой усмешкой, — моя единственная зацепка, единственный подозреваемый в непредумышленном убийстве… отпадает. Витаминки. Он украл у старика витаминки, и это никак не могло привести к смерти Зубкова.

Он отошел от стола, прошелся по кабинету, остановился у окна.

— Я запутался, товарищ полковник. Я запутался в этой коммуналке, в ее тайнах, в чужих страхах, в этой липкой, как паутина, лжи. Понимаете?! — Он резко обернулся, и в его голосе зазвенели стальные, отчаянные ноты: — Семь человек! Семь жильцов слышали, как в соседней комнате умирает человек. Стонет, зовет на помощь. И никто! Никто не встал, не подошел, не постучал в дверь! Все сидели по своим норам, как крысы, и боялись!

Он замолчал, тяжело дыша. Потом, уже тише, с отчаянной, последней надеждой в голосе добавил:

— А может… может, и не было ничего? Может, Зубков и правда умер своей смертью, и никто не виновен? А все остальное — просто наши домыслы?

Пинчук молча открыл ящик стола и достал оттуда папку.

— Я тоже на это надеялся, Аркадий, — сказал он устало. — Поэтому для контроля сделал запрос на повторную экспертизу. У другого специалиста. Самого лучшего в СССР.

Он открыл папку и так же бесстрастно, как первую справку, начал читать:

— «Протокол повторной медико-криминалистической экспертизы тела гражданина Зубкова Матвея Родионовича… Причина смерти — острое отравление барбитуратами. В тканях обнаружена сверхвысокая концентрация фенобарбитала, известного как эндолан, в дозировке, многократно превышающей терапевтическую и являющейся абсолютно летальной. Столь высокая доза вещества, введенная одномоментно, вызвала быстрое угнетение центральной нервной системы, приведшее к параличу дыхательного центра и остановке сердца… Смерть Зубкова М.Р. носит умышленный характер и является убийством».

Последние слова упали в тишину кабинета, как комья земли на крышку гроба. Все. Надежды больше не было. Это убийство. Холодное, расчетливое убийство.

Никитин опустился в кресло, закрыл лицо руками.

— Я не могу, — выдохнул он. — Я больше не могу. Все плохо. С Варей… все плохо. Мы не разговариваем. Она думает… бог знает, что она думает. Эти нити расследования и нити моей семейной жизни… они сплелись в такой тугой, неразрешимый узел, что хочется просто взять и обрубить все разом. Меня все там ненавидят. Какой нормальный кладовщик будет так допытываться, совать нос в чужие дела? Я провалил дело. Отзовите меня, товарищ полковник. Я не справляюсь.

Пинчук встал, обошел стол, налил в два граненых стакана из пузатого графина коньяк. Протянул один Никитину:

— Пей.

Никитин выпил залпом. Огненная волна обожгла горло, но не принесла облегчения.

— Успокойся, Аркадий, — сказал полковник, садясь в кресло напротив. Он говорил теперь не как начальник, а как старший товарищ, как друг. — Ты думаешь, первая группа не потянула, потому что они дураки? Нет. Потому что это гнилое место. Они приехали, всех допросили, и что? Стена молчания. Все хранили молчание. А ты… ты за несколько дней узнал больше, чем целая группа оперов. Ты растормошил этот муравейник. Да, пока это тупик — с витаминами. Но ты узнал про воровство, про толкучку, ты заставил их говорить! То, что ты несколько дней жил среди них как обычный человек, — это уже огромная победа.