Книга Коммуналка, страница 87 – Валерий Шарапов

Она говорила быстро, лихорадочно, будто боялась, что Никитин ее прервет, не дослушает.

— А потом… потом он увидел у меня в руках эту коробочку. Я сама виновата. Я нашла ее на общей полке, взяла в руки. Думала, может, там есть название, может, в аптеке более сильное средство попросить. Но это был эндолан, он вообще не от кашля. Петька подошел и спросил: «Мама, а что это?» Я испугалась, что он подумает, будто я ворую. Положила коробку на место. «Это лекарство дяди Матвея», — сказала ему. «А от чего оно?» И я ляпнула, не подумав о последствиях… — Она замолчала, и ее лицо исказила боль. — Я сказала: «От кашля».

Никитин не сводил с нее глаз.

— «А почему он все еще кашляет?» — спросил Петька тогда. А я… я просто упала на кровать и уснула. Я не ответила на его вопрос. А он запомнил.

Зина снова села, обессиленная. Она пересказывала то, что по крупицам, по обрывкам фраз вытянула из своего напуганного, запутавшегося сына.

— В тот вечер Матвей кашлял особенно страшно. Я не спала, меня трясло. Петя видел это. Он решил все исправить. Он действовал, как маленький мужчина, который защищает свою маму. Он дождался, когда Матвей заварит свой чифирь и отойдет в ванную. На кухне в это время никого было. Он залез на табуретку, взял коробочку…

Она закрыла лицо руками и затряслась в рыданиях.

— В его голове все было просто! — с отчаянным криком убеждала она Никитина. — Если от одной таблетки кашель не проходит, значит, надо дать дяде больше. Много, всю пачку сразу. Чтобы он сразу выздоровел и больше никогда не кашлял.

Тишина. В кухне было слышно только, как тикают старые часы на стене. И как сдавленно, сквозь пальцы, всхлипывает женщина.

Это был самый чистый и самый страшный мотив из всех, которые Никитин когда-либо слышал. Не ненависть, не месть, не жадность. А любовь. И чудовищная в своей прямолинейности и простоте детская логика, доведенная до необратимого конца.

Никитин стоял посреди кухни. Он снова чувствовал себя следователем, раскрывшим убийство. Но это знание не приносило ни облегчения, ни торжества. Оно было тяжелее любого самого страшного приговора. Потому что приговора здесь быть не могло.

Руки ее были беспокойными, она заламывала пальцы.

— Я сначала не поверила. Решила, что выдумывает. А потом… когда мы узнали про смертельную дозу эндолана, я поняла, что все правда. И мне стало так страшно, как не было даже под бомбежкой. Я представила все сразу: меня уводят в наручниках, а его — в детдом. Одного. Среди чужих, жестоких мальчишек. Я видела, как на него вешают клеймо убийцы. И все. Это конец. Конец его жизни, конец моей.

Она подняла на Никитина безумный взгляд.

— Я сказала ему, чтобы он молчал. Строго-настрого. Запретила ему даже думать об этом. Сказала, что если он кому-то расскажет, злой дядя заберет его у меня навсегда. Он испугался. И замолчал.

Зина говорила, а Никитин внимательно слушал, с каждым словом все сильнее осознавая катастрофичность их общего положения — Вари, Зины, Петьки и его лично.