Книга В этом поезде каждый – подозреваемый, страница 39 – Бенджамин Стивенсон

— Мы замечательно провели этот час. А в завершение утренней программы будет сюрприз, который мы подготовили для вас. Издательство «Пенгвин рэндом хаус» разрешило в порядке исключения показать вам… – Мейджорс подошла к стенду и приподняла верхний край черной ткани, накинутой на холст, – обложку нового романа Лизы Фултон «Крах правосудия», над которым она работала более двадцати лет.

Жестом фокусника Мейджорс сдернула ткань, и под ней оказался большой картонный плакат.

На обложке было изображено величественное здание, по всей вероятности суда, подсвеченное кроваво-красным заревом заката, с силуэтом города на заднем плане. Имя Лизы Фултон напечатали ярко-золотыми длинными и прямыми буквами, крупнее, чем само название. Но особое внимание привлекала надпись из четырех слов простым белым шрифтом на фоне черного, как кузнечный горн, неба.

Каждый отреагировал на эти четыре слова по-разному. Лиза прикрыла лицо рукой, но я успел заметить, как затрясся ее подбородок, а на глазах выступили слезы. С ней должны были согласовать дизайн обложки, но итоговый вариант она явно не видела и теперь казалась совершенно потрясенной. Ройс вцепился руками в колени, а рот сжался в такую тонкую линию, что, вероятно, у него треснули зубы. Вольфганг даже не потрудился обернуться. Мейджорс не спускала глаз с Лизы, но понять значение взгляда я так и не сумел. Это была не зависть, но и для «рада за тебя» теплоты в нем не хватало.

Проще всего было прочитать выражение лица Мактавиша: с таким видом сыто похлопывают себя по животу.

Еще бы, из четырех слов два принадлежали ему.

«Это фейерверк». Генри Мактавиш.

Одобрение человека, который никогда не дает блёрбов. Расположены эти слова на обложке были так, что их невозможно не заметить. Они явно обеспечат продажу книги. Втянув щеки, словно боялась расплакаться у всех на глазах, Лиза вскочила и бросилась к поезду.

Кое-кто из слушателей последовал ее примеру и тоже поднялся. Уайатт подошел к Мактавишу и приобнял его за здоровое плечо. Я не слышал, о чем они говорили, но Мактавиш рассмеялся в ответ. Увидев встающую с места Симону, я поспешил к поезду. Может, мне и хотелось с ней поговорить, но сил по-настоящему рассердиться на нее у меня не было, так что не стоило и начинать.

Я вернулся в вагон-бар, заказал высокий выгнутый бокал «Стеллы Артуа» со срезанной ножом шапкой пены, уселся у окна, заняв целиком крохотную кабинку, и стал ждать, когда шлейф пыли сообщит о прибытии автобусов. Мне не терпелось поплакаться Джульетте и, сидя с бокалом оплаченного организаторами пива на мягком плюшевом сиденье всемирно известного туристского поезда, рассказать о том, как жестоко со мной обошлись.

Оказалось, что я занял удобную позицию, иначе мне не было бы видно, как Алан Ройс, побродив среди слушателей, воровато огляделся, желая убедиться, что никто за ним не наблюдает, хотя могу поклясться, он смотрел прямо на меня, но не заметил из-за отблесков солнца на стекле.

А значит, он не знал, что я видел, как он еще раз оглянулся, а потом ударом кулака пробил плакат с обложкой книги Лизы Фултон.

Первый бокал пива погоды не сделал, но у меня хотя бы перестали дрожать руки. Обычно писатели ведут себя вежливее. Но в этом фестивале было что-то особенное, заставившее нас всех вцепиться друг другу в глотки. Может быть, причина в изоляции, в ощущении, что мы заперты в поезде, без онлайн-трансляций, без журналистов, и предоставлены сами себе, так что любые наши действия могут и не вывести нас обратно в реальный мир, словно в какой-нибудь дурацкой пародии на «Повелителя мух»? Или еще проще: С. Ф. Мейджорс, видимо, собрала исключительно взрывоопасный коктейль из авторов. У каждого свои взаимоотношения, свои обиды, свои споры, а если добавить к этому еще и самомнение, то, поджарив их на пустынном солнце, можно испечь начиненный злобой и завистью пирог. Если, конечно, не брать в расчет меня. Я никогда прежде не встречался ни с одним из этих авторов. Почему же тогда я оказался здесь?