Книга Восточная прогулка, страница 13 – Марина Серова

Он кивнул, не поднимая головы.

— Хорошо. А теперь главное. Что ты будешь делать, если один из них подойдет и пнет тебя? Проверит, жив ли?

Он замер.

— Лежать, — неуверенно пробормотал он в ковер.

— Правильно. Лежать. Даже если захочешь закричать. Даже если от боли потемнеет в глазах. Ты — труп. Трупы не кричат. И знаешь, почему это сработает? Потому что все, кто приходит с убийственной целью, ожидают сопротивления. Паники. Бегства. Они готовы к этому. Они не готовы к полной, абсолютной пассивности. Это выбивает из колеи. Это требует переключения режима мышления. А каждая лишняя секунда на переключение — это моя секунда. Моя возможность их остановить. Ты, своим неподвижным телом, даешь мне время. Это твой вклад в наше общее выживание. Не геройство. Тишина и неподвижность. Это самый сложный вид храбрости.

Я дала ему полежать еще минуту, потом разрешила встать. Он поднялся, отряхиваясь, его лицо было серьезным, но в глазах все еще плавало то самое раздражение.

На кухне вскипел чайник. Мы молча приготовили завтрак — тот же растворимый кофе, те же галеты. Села я напротив него за маленьким кухонным столом.

«Он разламывает галету пополам, и крошки падают на стол, — наблюдала я. — Он делает это с какой-то демонстративной небрежностью, будто хочет показать, что все эти правила — ерунда, что он выше этого. Он — свободный человек, художник, трибун. А я — тюремщик, который пытается надеть на него смирительную рубашку протоколов. Он не понимает одной простой вещи: его свобода закончилась в тот момент, когда его статья ушла в печать. Вернее, она не закончилась — она сменила форму. Теперь его свобода — это не возможность идти куда хочешь и говорить с кем хочешь. Теперь его свобода — это возможность остаться в живых. И эту новую свободу ему обеспечиваю я. Со всеми ее неудобными, душащими ограничениями. Со всей этой жестокой, бесчеловечной логикой «мертвой рыбы». Он хочет быть орлом, парящим в небе. Но сейчас мы в клетке. И единственный способ выйти из нее живым — притвориться мышью, которая уже умерла».

— Ты считаешь меня трусом, да? — неожиданно спросил он, не поднимая глаз от своей чашки.

— Нет, — ответила я честно. — Трус бы уже сбежал обратно в Москву, забился в угол и трясся. Ты здесь. Ты хочешь работать. Это не трусость. Это… профессиональная деформация. Ты настолько привык к тому, что слово — твое оружие, что не воспринимаешь всерьез другие виды оружия. Пистолет для тебя — бутафория из плохого фильма. А для кого-то он — рабочий инструмент, такой же обыденный, как твоя клавиатура. И в этом наша главная проблема. Ты не веришь в реальность угрозы. Ты веришь в ее абстрактную возможность. А это — разные вещи.

Он поднял на меня взгляд. Впервые за утро в его глазах не было ни флирта, ни высокомерия, ни обиды. Была усталая, тяжелая дума.

— А ты веришь? — спросил он тихо.

— Я не верю, — сказала я, отпивая кофе. — Я знаю. Я видела людей, которые не верили. Потом я видела, во что превращаются люди, которые не верили. Мне хватило.

Мы помолчали. Где-то за стеной заиграла громкая музыка — сосед включал утренний плейлист.

— Значит, никаких встреч, — констатировал он, и в его голосе прозвучало поражение.

— Пока нет, — поправила я. — Сначала нужно понять, кто и как за нами следит. Нужно выявить канал утечки. А для этого нужно выйти. Но не на встречу. На прогулку. Как приманка.