Книга Дым и зеркала, страница 198 – Дарья Кузнецова

Я рефлекторно вцепилась в отброшенного на меня Дагора, и мы полетели вниз.

Время тянулось безумно медленно. В ушах грохотало сердце и шумело не то далёкое море, не то начинающаяся песчаная буря. На губах был солоноватый привкус; кажется, носом пошла кровь. Весь мир вокруг казался очень далёким и ненастоящим. Мир — и мы, зависшие над пропастью в бесконечном падении.

Я не успела испугаться. Может быть, это были последствия контузии, может быть — что-то ещё. Но я только очень ясно и отчётливо подумала: это неправильно. Ни Дагор, ни я, — мы не должны сейчас вот так глупо погибнуть из-за какого-то пустяка. Слишком долго мы ждали друг друга и шли друг другу навстречу, слишком многое пережили на этом пути и слишком мало были вместе, чтобы наши жизни сейчас могли оборваться.

«Так нельзя», — строго сказала я выгоревшему небу над головой, каменным стенам каньона и мелкой в это время года грязно-жёлтой речке глубоко внизу.

«Нельзя», — покорно согласился мир.

«Ложь, что человек не может летать», — шепнула я ветру. — «Мы же летим!»

«Ложь», — согласился ветер.

И поверил в то, что два человека могут быть легче песчинок, которые он прихотливо швыряет через мост, играя с ним в салочки.

Надо помнить, что в мире возможно всё, и заставить окружающий мир признать эту истину. И он согласится на чудо. Прогнётся, подстроится, изменит, — пусть на какой-то миг, — фундаментальные свои законы, и ветер легко подхватит две невесомые тени, сплетённые в одно. И красновато-жёлтый сухой камень, нагретый на солнце, мягко примет эту ношу в свои бережные объятья.

«Приходи, полетаем ещё», — ласково шепнул ветер на прощанье, игриво теребя мягкие чёрные пряди лежащего на мне всей массой мужчины и края моего платка. Впрочем, Дагор сейчас казался мне лёгким и невесомым как пёрышко, и я крепко держала его обеими руками, боясь, что ветер решит пошалить, и попытается его украсть.

«Постараюсь», — ответила я. И ветер пропал.

Вокруг суетились какие-то люди, что-то говорили, кого-то звали. Я не слышала ни слова, только всё тот же шум моря в ушах. И смотрела в блеклое выгоревшее небо пустыни. А небо с нежной улыбкой на суровом обветренном лице смутно знакомого мужчины наблюдало за нами. И среди морского шума я разбирала его ласковый убаюкивающий шёпот, в конце концов отправивший меня в беспамятство.

— Лейла? — зов сорвался с губ едва различимым шёпотом даже прежде, чем сознание вернулось в тело.

— Жива, жива твоя красавица, не дёргайся, — с насмешкой произнёс знакомый голос и чья-то тяжёлая рука на мгновение придавила меня за плечо к постели. Я несколько секунд приходил в себя, следуя полезному совету. Воспоминания до какого-то момента были чёткие и ясные, а дальше в них зиял безнадёжный провал. Последнее, что я помнил, был тихий щелчок, возглас Лейлы, взрыв, ощущение полёта и — темнота. Неужели повезло, и нас вышвырнуло «на берег»?

А потом я сосредоточился на настоящем и, открыв глаза, поспешно попытался сесть, потому что наконец вспомнил голос, рекомендовавший мне «не дёргаться».

— Да говорю же, лежи, подполковник; ты раненый, тебе можно, — весело проговорил царь, опять придерживая меня в горизонтальном положении.

Мельком оглядевшись, я обнаружил себя в каком-то небольшом чистом помещении, озарённом мягким слабым светом единственного свет-камня на потолке. Похоже, это была палата в госпитале.