Книга Симфония для пяти струн, страница 61 – Дарья Кузнецова

Крайне злобно выругавшись себе под нос, Аль тряхнул тяжёлой, но при этом совершенно пустой по ощущениям головой, и с ворчанием поднялся на ноги, разминаясь и потягиваясь. Спешить было уже поздно. Поэтому следователь принялся за приготовление кофе, в процессе продолжая с ворчанием разминать затёкшие мышцы рук, ног и, главное, спины. Минут через пятнадцать, когда кровообращение и подвижность организма восстановились, а руки грела большая чашка свежесваренного кофе, Карт даже пришёл к выводу, что жизнь не так уж плоха. Даже несмотря на то, что под рёбрами, по ощущениям, застряла заноза, периодически давая о себе знать короткими болезненными тычками; видимо, последствия вчерашнего укола.

До работы Аль добирался больше часа; машинально пошёл пешком и не сразу вспомнил, что расстояние от дома друга до работы существенно превышает оное от его собственного жилья.

— День добрый, коллеги, — ввалился в кабинет слегка взъерошенный от гуляющего по улицам сырого ветра следователь и замер на пороге.

— Ты бы ещё попозже пришёл, — хмыкнул от своего стола Шамар, пребывавший в гордом одиночестве. — Разбежались все, я тут один.

— Совсем разбежались? — уточнил Аль. — Или есть шансы? Мне-то, собственно, помощник мой нужен.

— Был, точно такой же взмыленный, как и ты. Более того, тоже жаждал тебя видеть. Но, обнаружив отсутствие старшего напарника на рабочем месте, отправился штудировать картотеку. И, кстати… — что — «кстати», Шамар Траен тут же забыл, да и смысла особого продолжать фразу не было — где-то между словами «штудировать» и «картотека» Аль исчез из поля зрения помощника следователя, причём настолько стремительно, что Шамар не сразу заметил. Философски пожав плечами, Траен вернулся к прерванному занятию. На подобное поведение Аля уже давно никто не реагировал. Человеческий разум вообще очень хорошо умеет абстрагироваться от непонятного и неприятного.

Крепкая штука — человек и его разум. Даже если дело касается чрезмерно эмоциональной особы вроде меня. Стоит только заняться чем-нибудь более впечатляющим, более интересным и увлекательным, как прежние мысли отступают на второй план. За весь день я даже не вспомнила про отца, странного следователя и прочие ужасы.

Мастер Фарт доверил мне работать самой. Конечно, под его чутким руководством, но новую квартиру для импозантного холостяка, отставного судьи Руки Справедливости^[11], настраивала я. Я сама искала фальшивые ноты в небольшой симфонии, настраивая несыгранный и сонный оркестр жилья на его нового хозяина, на основную тему солидного, задумчивого контрабасного соло. Визгливые скрипки штор и зеркал, нервная арфа кровати и расстроенное фортепиано тяжёлого старого трюмо. Они спорили до хрипоты со мной и контрабасом, не хотели играть свои партии, гнули каждый своё.

Я бродила по комнатам, прикасаясь к вещам, разговаривая с ними, успокаивая их, уговаривая. Они вскрикивали, отвечали; траурно рыдавшая виолончель оказалась серебристой раскидистой пальмой, которая молила о снисхождении — и глотке воды.

Первый раз в жизни я одновременно и настолько полно, точно чувствовала всё, происходящее вокруг. Когда произошёл этот прорыв? Совсем недавно это казалось мне непосильной задачей, а сейчас мир с охотой и удовольствием отзывается на мои прикосновения. Так ли чувствует себя, когда работает, мастер Фарт? Или, быть может, его чуткий нос всегда спокоен, и лишь недовольно морщится, когда до него доносится резкий дурманящий аромат или гнилостный запашок чего-то протухшего? Я почему-то никогда не обращала внимания на этот нос, хотя всегда знала, что именно так мой наставник воспринимает окружающий мир.