Книга Ведьмино зеркальце, страница 28 – Анна Дуплина

Постояла еще Мирослава, алые блики на камне разглядывая, да вспомнила, что стоит посреди чащи лесной и что к людям ей идти надобно, а не то замерзнет она да с голоду окочурится. Обернулась в ту сторону, где деревня ее родная стояла, вздохнула горестно и пошла в сторону противоположную. Может, и выжила она ночью темной да холодной, а путь ее только начался.

Чем глубже в лес уходила Мира, тем темнее становилось под ветвями сосновыми. Солнце все реже просачивалось в чащу, снег под ногами Мирославы золоча. Снова не по себе ей сделалось. Мерещился Мире хохот вчерашний да вой волчий, только добавились к ним звуки новые – неясные и пугающие. То ли плакал кто меж деревьев темных, то ли хохотал злобно, с ума ее свести пытаясь. Сосны гнуться к земле сильнее стали, снег под ноги ей бросая. Торопиться надо было: лес Мире словно сказать пытался, что вышло время ее, гостеприимству лесному конец пришел.

До тех пор Мирослава по лесу шла, пока ноги ее снова не подогнулись, на землю вынуждая осесть. Не осталось у Миры сил больше, еще хуже чем вчера ей сделалось. Все голоса между сосен ей чудились да тени нечеловеческие мерещились. Жарко Мирославе сделалось от ужаса, что сердце ее сжимал в тиски крепкие. Стянула с головы платок пуховый, пот со лба утерла рукой горячей. Хотелось Мирославе домой воротиться, под ноги отцу броситься да умолять не губить ее за то, в чем не виновата она вовсе. Дернулась было она, в сторону деревни бежать почти бросилась, да только снова тень ее напугала. Не то волчья, не то человечья. Тень между деревьев словно текла, как ручей, менялась, Миру запутывая. То волк огромный виделся ей, то человек, что никак не мог тут оказаться. Перестала Мира доверять глазам своим да разуму затуманенному. Прижала ладони холодные к лицу, заплакала горько. Обида ее терзать стала. На отца, на брата, на дядьку проклятого. Кабы не они, не оказалась бы Мирослава посреди леса темного в плену у видений, что Леший от скуки на нее насылал. Сидела бы в тереме да рушник свадебный для Храбры вышивала. Мысль о подруге, что в беде ее тоже оставила, кольнула иголкой ледяной в самое сердце. Пелена алая перед глазами встала. Тени завертелись вихрем страшным, сосны гнуться сильнее стали, ветром, неясно откуда взявшимся, склоняемые. Почудился Мире хохот, от которого кровь застыла в жилах, да только не испугалась она на этот раз. Сама засмеялась, вторя ему, завыла воем страшным. А как стихло все вокруг, на колени упала да заплакала горько. Ушла злоба внезапная, одна обида осталась да боль, душу разъедающая. Отказались от нее родные, на смерть верную отпустили, чтоб самим худо не стало, а потому и не уверена была Мира, что выбраться из лесу хочет. Как жить, зная, что ни отец, ни брат твоего возвращения домой не желают? Может, и пусть ее Леший запутает да с ума окончательно сведет? Только не давало Мирославе что-то в снегу холодном остаться и замерзнуть насмерть. Не позволяло отчаяться да сдаться на потеху Лешему проклятому. Вперед ее тянуло, в самую чащу лесную, туда, где солнце совсем не видать было сквозь купол лесной.

Поднялась Мирослава с трудом, стряхнула снег, на тулуп налипший, бросила взгляд затравленный туда, где тени еще минуту назад пляски демонические устраивали, да снова в путь двинулась. Уж не понимала она, сколько идет и куда добраться хочет. Шла, ног не чувствуя, минут убегающих не замечая. Шла до тех пор, пока слезы из глаз не полились от отчаяния и безысходности. А как совсем невмоготу стало идти, расступились деревья перед Мирославой, поляну открывая заснеженную. А на поляне терем чудной. Высокий, расписной, только мхом затянутый да снегом припорошенный. Не раздумывала Мира, как он тут очутился, в самом сердце чащи лесной. Совсем от усталости плоха умом сделалась. Бросилась, что мочи было, на крыльцо упала да колотить в дверь принялась. Уж наверняка люди в тереме жить должны были, а не волки зубатые. Это что волку в зубы попало – считай, пропало, а с людьми всяко договориться можно.