Книга Изгнание, страница 85 – Елена Бауэр

Интересно, что в дискуссии не участвовали мужчины с французской стороны, хоть они и внимательно следили за ходом обсуждения. Видимо, их симпатии, вопреки моде, были на стороне русской власти. Либо они не хотели портить отношения с Великим Князем, поскольку, вступи они в спор, дискуссия приняла бы совсем иной характер. В пику почтенным кавалерам, придерживающимся нейтралитета, молодые люди, напротив, не могли упустить случай и не заявить о своей непримиримой позиции и отмежеваться от отжившего, по их мнению, поколения с его затхлыми убеждениями. На приеме присутствовали отпрыски некоторых аристократических семей, родившееся и выросшие в столетие после первой французской революции, принимавшие республику со всеми ее ценностями как естественную среду обитания. С возрастом многие из них будут склоняться к более консервативным взглядам, станут вспоминать корни, ностальгировать об имперском прошлом, но пока гормоны брали свое, требуя битв за новые идеалы и крушения традиционных основ.

— Почему Россия так сопротивляется конституции? – поставил вопрос ребром один из них.

Не успел Павел открыть рта, как за него ответил второй юнец, немного фраппировав русских гостей отсутствием манер.

— Потому что это ограничит абсолютную власть, – не отрывая глаз от тарелки и продолжая ловко орудовать вилкой и ножом, безапелляционно заявил он. Отменный аппетит заставлял сомневаться в его аристократическом происхождении, хотя и в семье Павла был кузен примерно с такими же взглядами и подобными же замашками. Павел мог побиться об заклад, что парень был поклонником Клемансо, Жореса и прочих радикальных французский политиков, так или иначе проповедующих идеи социализма.

— Некоторые страны не желают конституции, а некоторые обожают революции, да так, что остановиться никак не могут… – прошлась по любимой Франции Ольга, сопровождая шпильку милейшей из своих улыбок. Она украдкой поглядывала на графиню де Греффюль, реакция которой была ей небезразлична. Ссориться с королевой светской жизни Парижа не хотелось, в ее салоне первыми появлялись самые модные художники и писатели. Вот и Марсель Пруст, потрясенный красотой и умом Элизабет, был там частым гостем и вроде даже собирался запечатлеть ее в будущем романе, идею которого вынашивал. Но графиня, улыбнувшись, согласно кивнула – действительно, три революции менее чем за шестьдесят лет – это уже перебор. Кроме того, французская эмансипе в принципе ценила наличие мнения у женщины, пусть даже самого абсурдного.

— В любом случае весь просвещенный мир уже перешел к парламентским формам правления… – со скучающим видом заметила племянница покойного Эдмона де Полиньяка.

Великий Князь хотел было поинтересоваться у Арманды, уж не ее ли дед навел шороху своими указами 1830 года, отменившими конституцию, свободу прессы и вернувшими королю Карлу X абсолютную власть во имя «обеспечения безопасности государства». Павел не имел ничего против принцессы-музыкантши, его задела форма. Он и в собственной семье не раз слышал это словосочетание – «просвещенный мир», чаще даже «просвещенная Европа» – и относился к этому выражению совершенно спокойно. Да что там, и сам употреблял его грешным делом. Сейчас, когда этот самый «просвещенный мир» противопоставлялся России, и не кем-то своим, а иностранкой, выражение приобрело оскорбительный оттенок. Павел не пошел на поводу у эмоций и не поддался страстному желанию разрушить образ либеральной, демократичной Европы, напомнив собеседнице хотя бы о публичных казнях, все еще практикуемых в просвещённой Франции и давно забытых в России. Он сдержался, однако по бледности его и без того бескровной кожи хозяйка дома поняла, что гость разгневан не на шутку.