Книга Пока смерть не разлучит нас, страница 165 – Мэри Джонстон

Он затих, и где-то минуту я думал, что он умер, но он был сильный человек и трудно расставался с жизнью. Когда его глаза снова открылись, он больше не узнавал меня. Ему казалось, что он в какой-то таверне, и он бил рукой по земле, как по столу, и звал трактирщика.

Вокруг него была только тихая темная ночь, но ему чудилось, будто с ним за столом сидят люди, пьют, играют в кости, бранятся и рассказывают фантастические истории. Несколько минут он громко и бессвязно ругал качество напитка, который ему подали, и жаловался на свое невезение в игре в кости, потом начал рассказывать историю. По мере того как он говорил, рассудок его слегка прояснился, а речь стала четкой и связной. Казалось, что говорит тень прежнего Дикона.

— И ты говоришь, что это был великий подвиг, Уильям Хоуст? – вопросил он. – Я могу рассказать вам, господа, правдивую историю, стоящую двух подобных небылиц. (Эй, Робин, налей-ка еще эля! И двигайся пошустрее, не то моя кружка и твое ухо разом воскликнут: «Какая встреча!») Это случилось между Ипром и Куртрэ почти пятнадцать лет назад. Там были поля, где ничего не сеяли, потому что они были вспаханы подковами боевых коней, и канавы, куда сбрасывали трупы, и огромные унылые болота, и дороги, больше похожие на топь. И там был большой старый полуразрушенный дом, вокруг которого под дождем в тумане качались тополя. Тот дом тогда занял отряд из англичан и голландцев, за которым гнались две сотни испанцев. Они осаждали его весь день – кругом были дым, и пламя, и гром пушек, и когда настал вечер, мы, англичане и голландцы, думали, что через час нам всем придет каюк.

Он на мгновение замолчал и поднял руку, словно поднося кружку к губам. Глаза его блестели, голос был тверд. Воспоминание о том давнем дне и смертельной битве подействовало на него как вино.

— Среди нас был один, – продолжал он, – то был наш капитан, и именно о нем будет мой рассказ. Робин, трактирщик, не неси больше эля, тащи добрый глинтвейн! Тут холодно, за окном темнеет, к тому же я собираюсь выпить за одного храбреца…

И со своим прежним дерзким смехом в глазах он вдруг приподнялся – и в этот миг он был так же силен, как и я, державший его.

— Выпейте за этого англичанина, все выпейте! – вскричал он. – И не дрянного эля, а доброго хереса! Я плачу. За него, ребята! За моего капитана!

Так, поднеся руку к губам и не досказав свою историю, он обвис на моих руках. Я обнимал его, пока не закончилась короткая агония, потом опустил его тело наземь.

Наверное, было что-то около часа ночи. Какое-то время я сидел подле него, уронив голову на руки. Затем распрямил его ноги, скрестил руки на груди, поцеловал Дикона в лоб и оставил его мертвое тело лежать в лесу.

Идти сквозь кромешную тьму ночного леса было нелегко. Один раз меня чуть не засосала обширная трясина, потом я свалился в какую-то яму и недолгое время думал, что сломал ногу. Ночь стояла очень темная, и несколько раз, когда звезды были не видны, я сбивался с пути и отклонялся то вправо, то влево, либо даже шел назад. Я слышал вой волков, но близко ко мне они не подходили. За несколько минут до рассвета я спрятался за упавшим деревом и наблюдал из-за своего укрытия, как мимо меня, словно вереница ночных теней, гуськом проследовал отряд дикарей.