Книга Перстенёк с бирюзой, страница 100 – Лариса Шубникова

— Никеша, – Норов изогнул бровь потешно, – ухи у тебя больше, чем ты сам. Все услыхал, все с ног на голову поставил. Чего тебе, коряга старая?

— Кому коряга, а кому дедушка Никеша, – писарь подмигнул Настасье. – Там вон Захарка на дуделке играть принялся, девки скачут довольные, а вы тут.

— Никифор, какая такая дуделка? – вскинулась тётка. – Страстная неделя!

— А я об чем? – дед закивал, затряс бородёнкой. – Бесстыдство творится, а бояре хохочут.

— Ну я им покажу дуделку, – Ульяна взметнулась с бревна и зашагала туда, куда указывал зловредный. – Игрища невместные затеяли, скакать принялись, – вскоре голос ее сердитый затих, а сама она затерялась средь кустов.

Настя обернулась на Норова, взглядом спрашивала, мол, что теперь? А тот сидел, прищурившись и все глядел на Никешу.

— Схожу, пригляжу за боярыней, – Илья и сам подскочил, бросился вдогонку за тёткой.

— Вот теперь благодать и наступит, – писарь довольно зажмурился. – Батюшки, закат-то какой. Такого и не припомню, – двинулся к реке, потешно всплескивая руками. – Надоть полюбоваться, инако когда еще такое узришь? – у самой воды обернулся и подмигнул Норову, а потом ушел подале.

Настасья глянула на Вадима, а тот глаза прикрыл ладонью и смеялся:

— Змей хитрющий, – Норов провздыхался.

— Это деда тётеньку выманил, да? – разумела боярышня. – Ты так велел?

— Верь, любая, ни словом ему не обмолвился, – Вадим взял Настю за руку и прижал ее к груди. – Так или иначе, рад, что писарь у меня такой. Когда б еще нам выпало вот так посидеть?

— Вадим, – Настя и сама улыбалась, – так тётенька вернется вскоре. Она ужо быстро порядок наведет.

— Нет, – Норов покачал головой, – дуделка-то еще пищит. Если б шла она ругаться, так уже ни песен не услыхали, ни свиста, ни смеха.

Боярышня прислушалась и разумела – правый Вадим. Одного не поняла, где ж потерялась Ульяна, отчего не настигла охальников и порядка не навела?

— Пойти, глянуть, куда тётенька запропастилась? – Настя заглядывала в серые глаза Норова и разумела – идти не хочет, двинуться не может.

Рука Норовская греет ее руку, взгляд его – обжигает. С того в самой Насте огонёк затеплился – малый, но жаркий. Сидела, глупая, силилась понять с чего все это, а думки-то врассыпную, как девки дворовые, каких поутру гоняла боярыня Ульяна.

— Что ты? – Норов убрал кудряху Настину с лица, заправил за ушко. – Отчего так смотришь? Впервой увидала? – и ответа ждал.

И ответить нечего, и смолчать сил нет. Вздохнула и высказала:

— Впервой, – безо всякой робости посмотрела прямо в глаза боярину, а вслед за тем говорить принялась да так, как всегда говорила с Илларионом, от сердца, как на духу: – Всякий день смотрю на тебя, как впервой. Утром ты сердитый, днем – добрый, а ввечеру такой, какого и угадать-то неможно. Иной раз думаю, какой ты есть? Муж бо ярый иль парень дурашливый. Чего ждать от тебя? Одно знаю наверно, с тобой рядом ничего не боюсь. Ни ворога, ни тесноты, ни темени. Ты все можешь, всех одолеешь.

— Настя, – Вадим качнулся к ней, едва лбом к ее лбу не прислонился, – если б не ты, был бы я Норовым, всяким днем бездушным Порубежненским боярином. С тобой ожил, разумеешь ли?

— Что ты, – глаза прикрыла, чуяла, как под ее ладонью бьется сердце Вадима, – не говори так. Кто я есть, чтоб слова такие от тебя принимать? Ты всегда таким был, инако откуда что взялось? Так не бывает, чтоб враз все появилось или исчезло, – задумалась на малый миг: – Иль бывает?