Книга Перстенёк с бирюзой, страница 102 – Лариса Шубникова

— Господи, это твой дар? – утерла светлую слезу. – Принимаю. Хранить буду, как самое дорогое. Ведь не просила любви, сама явилась. Как угадал ты? Как понял, что счастлива стану с ним?

Вздохнула легко и уж повернулась снова идти на поляну, но услыхала голос любимый и опять потянулась к нему, как мотыль на свет. Шаг сделала, укрылась за деревом.

— Ну и что с того? – злобился Вадим.

— Боярин, ты ж ведь за Глашку мою порешил, – Настя признала голос Гуляева. – Ты ж ее спровадил подале от Порубежного. Мыслю, не первая она да и не последняя.

— Не первая и не последняя.

Потом тишина повисла, слышалось лишь тяжкое дыхание Гуляева – злобное, отчаянное.

— Обидел ты меня, боярин. Деньгой стыд ее прикрыл и мне об том ни полслова. Ты мне скажи, много таких девок порченных в Порубежном? Всех откупил?

— Тебе легче станет, коли узнаешь сколь их? – голос Норова уж слышался издалека.

Настя постояла еще малый миг, шагнула уйти, а потом рухнула в траву аккурат у ствола той березки, где благодарила Бога за дарованную любовь. Все продышаться не могла, рвала ворот рубахи, слезы сдерживала:

— Бывает....враз.... – шептала. – Господи, одарил иль покарал? За что?

Более ничего не сказала, сидела, покачиваясь, и укутывалась горькой тугой тоской. Тяжелее всего думалось о том, что Вадим вот так же, как и ее обнимал других, дарил поцелуи огневые и шептал те же самые слова.

— Ума лишилась? Куда? Зачем?! – Ульяна металась по Настиной ложнице, хваталась за голову, едва не рыдала. – Настасья, что в голову твою окаянную стукнуло?!

— Тётенька, отпусти, – боярышня головы не клонила, глядела прямо в глаза Ульяне.

— Настя, дочка, ты как мыслишь, у мужей завсегда совесть чиста? – боярыня унялась, присела рядом с девушкой на лавку. – Подумай, дурёха, может, разумеешь. У всякого за спиной девка есть, баба. У иного и десяток. И с того волосы на себе рвать? Бежать, сломя голову? Вадим любит тебя, только слепой не заметит. Чего там у него было, то быльем поросло.

— Сказал, что не последняя, – Настя и слезы не уронила, сидела будто мертвая.

— У каждого свой грех. Кто-то хмельное любит, кто-то руку поднимает на жену, у Вадима неуемность парнячья. Так не самое еще и зло, уж поверь мне, – тётка снова за голову схватилась. – И ведь надо было тебе услыхать такое.... Настя, я Норову верю. А даже если и были у него девки, так то простить можно. Ты ведь и сама его полюбила! Что смотришь? Думала, не вижу ничего?

— Тётенька, – Настя сползла с лавки, на колени упала перед Ульяной, – отпусти, Христа ради. Ты ведь обещалась мне, если не сладим, увезешь меня. Так я сама уеду, сама! Ты тут счастлива будь, а мне, видно, в ином месте жизнь свою творить.

Тётка положила руку на макушку Настасьину, глянула в окно на темное небо, вздохнула:

— Не поверила бы про Норова, коли не твои слова. И ведь как ходил вкруг тебя, какие речи вёл. На взгляд сухарь сухарем, а на деле соловей. Настя, – тётка взглянула странно, – ведь помню я ту Глашку. Говорила с ней, так знаешь, что вызнала? Девка в петлю сунулась не по стыду, а потому, что не любил ее, бросил. Мужики-то всякие, один ввечеру сманил, дело свое сделал, отряхнулся и ушел, а другому надо, чтоб любили его без оглядки. Вот что страшно-то. Всю душу вытрясет и оставит горе мыкать.