Книга Перстенёк с бирюзой, страница 137 – Лариса Шубникова

— Настёна, руку дай, – Норов не дождался пока подаст, схватил за локоть и потянул в дом.

Бориска, как и обещался, поманил их в ложню, отлаялся от тех, кто приметил молодых, а потом крепко прихлопнул дверь.

В тихой ложнице спокойно, чисто. На широкой лавке шкуры новехонькие, окошки открыты настежь, оттуда и прохладой веет, и свежестью. Свечки на сундуке, рядом хлеб пышный, кувшин со взваром и большой кус мяса на блюде.

Настасье и не до взвара, не до хлеба, даром, что за целый день съела лишь ломоть свадебного каравая и крылышко куриное, как и положено невесте. Стояла бедняжка, вздрагивала.

— Замерзла? – Вадим стоял у стены: и ближе не шел, и дальше не отступал. – Меня боишься?

Смолчала боярыня Настасья, вздохнула только.

— Эва как... – Норов неотрывно глядел в глаза жены. – Ты ночью в окно ко мне прыгнула, никого не убоялась. Настёна, я здесь, не иной кто. Хоть раз тебя обидел? Почему трясешься?

— Вадим, – Настя наново вздохнула, – не обидел. Что делать не знаю. Куда руки девать? – говорила от сердца, как на духу. – Сесть мне? Стоять? – и смотрела на мужа, взглядом жалобила.

— И чего тут думать? Ко мне иди, – сам шагнул и обнял крепко. – Настёна, скинь плат? На косы глянуть хочу, всю свадьбу об том думал.

Настя улыбнулась, потянулась к платку, а меж тем подивилась, что Вадим думки ее угадал: за столом-то рыдала по кудряхам.

— Хорошо, что спрятаны теперь, – Норов ухватился за Настасьины косы. – Хочешь смейся, хочешь сердись, но рад, что никто кроме меня их боле не увидит, – поднял к себе личико дорогое, поцеловал легко в губы.

Настя замерла ненадолго, а потом и сама потянулась обнять. Прижалась щекой к щеке Вадимовой и зажмурилась: тепло, уютно и счастливо. Через миг засмеялась, коря себя за глупость и страх напрасный.

— Настёна, я бы тоже посмеялся, верь. Ты уж скажи, чего я такого сотворил, чем развеселил? – Норов, по всему видно, удивился.

— Ты-то ничего не сотворил, – улыбалась, прижималась крепко.

— Упрекаешь? – Вадим взял Настасью за подбородок, заставил на себя смотреть. – Сама напросилась, Настёна. Сотворю ведь.

— Я не боюсь, – высказала и глаз не отвела.

— Я боюсь, – Норов взглядом обжег. – Настя, ты знай, через миг мозги у меня вынесет начисто. В том себя вини и красу свою, – взялся за ворот ее расшитого свадебного летника, вздохнул раз другой и дернул богатую одежку.

Настя и опомниться не успела, слова вымолвить иль просто вздохнуть! Вадим обнял, к стене толкнул, едва успел руку подставить под ее головушку, чтоб не ударилась. Целовал жарко, не давал вздохнуть и себя вспомнить.

Она и не вспомнила, пощады не попросила: сгорала в огне любовном и Вадима сжигала. О том знала, чуяла. А как иначе? Руки-то у него тряские, шепот сладкий, заполошный и невпопад.

Все думала, лучше некуда, да ошиблась. Знать не знала, как сладко прильнуть нагим телом к нагому – горячему и крепкому. Как отрадно принять на себя тяжесть любого, ухватить за плечи и не отпускать. Как чудно принимать нежность его и его пламя, его силу и его неистовство. А потом ответить ровно тем же самым – любить без оглядки, без страха и без стыда.

Не сразу и поняла, что болью ожгло, той, о которой упреждала тётка перед свадьбой. Забыла про нее через миг: Вадим на ухо шептал, целовал шею, грудь высокую, плечи гладкие. Какие тут думки, когда имя свое позабыла, какая боль, когда внутри пламя, а перед глазами туман?