Книга Перстенёк с бирюзой, страница 135 – Лариса Шубникова

Настасья терпела все: и мыльню жаркую, и веник хлесткий, и туго сплетенную косу. И все это под тоненький вой Зинки, которая взялась плакать, творя древний обряд.

Время спустя в ложне, где одевали обеих невест – боярышню и боярыню – Настя сносила безмолвно тёткины ругательства:

— Теплынь, а ворох одёжек на себя изволь надеть, – Ульяна оправляла рубаху дорогого щелка да выговаривала холопке. – Летник потоньше достань, сомлею в этом-то.

Девки доставали из сундука драгоценные шелка, парчу и бусы. Украшали невест, рядили, красоту наводили. А незадолго до полудня оставили обеих в ложне сидеть сиднем и дожидаться свадебного поезда.

— Настюшка, стерпи, – нарядная Ульяна в расшитом плате уселась рядом. – Коса тугая? То ненадолго. Переплетут после венчания, окрутят*. Ты убрус-то себе спроворила? А Вадиму рубаху послала? Ведь с Пасхи его дожидалась.

Боярышня кивала, молчала и ждала.

Вскоре с подворья послышался гомон толпы; громче всех кричала тётка Ольга, какую сама Ульяна просила держать над ней венец. Потешно отругивался зловредный писарь, радовал и себя, и народец препирательствами, какие завсегда случались на свадьбах. А уж потом смех пошел отрадный и посвист лихой!

— Пришли, за нами пришли! – тётка затрепыхалась, заметалась по ложне. – Господи, не верю! Я и замуж?

Настя прислушалась, разуметь хотела – тут Норов, нет ли? А по подворью летел лишь голос Ильи, который торговался с Ольгой до звона в ушах! Большуха ему слово, тот ей в ответ десяток, Ольга не пускает в дом, а тот уговаривает. Послед услыхала Настя и писаря: дедок взялся за Вадима, ехидствовал на потеху людям. А в ответ ему тишина и переливистый звон монет. Следом сотворилось и вовсе непонятное, но очень веселое: видно, людишки принялись деньгу собирать, какой откупился от зловредного Норов, кинул щедро, должно быть. Подворье будто вздохнуло радостно, а там уж пошли и хохот, и ругань, и споры, да все сплошь задорные.

— Настёна, здесь я! – кричал Вадим с крыльца. – Илья, отлаялся? Силён. Поторапливайся, иначе отец Илларион не дождётся к венцу. Полина, чего ж встала? Веди невест!

Тётка Ульяна взметнулась с лавки:

— Настя, как хочешь, а я первой пойду! Сил моих нет сидеть взаперти! – и пнула по двери ногой в богатом сапожке. – Полинка, не стой столбом! Девки где? В ряд их и пускай щебечут! Ой, батюшки, плат-то, плат мне на лицо накиньте! Чуть не опозорилась!

А вот Настасья и не трепыхалась, встала за тёткиной спиной и тихонько счастливилась. Ни метаний, ни слёз не было сей миг в боярышне. Вот разве чуть нетерпения и толика страха. Но это все исчезло вскоре, и ровно в тот миг, когда, пройдя по сеням, угодила она прямо в руки Вадима. Боярышня сквозь плат видела маловато, но теплая ладонь Норова все ей обсказала: и о том, что ждал ее, и о том, что любит. Дрожала рука-то Вадимова, да и Настина затрепетала.

Гвалт на подворье стоял нешуточный! Хороводил зловредный Никеша, а тётка Ольга подпевала ему, как могла. Народ кричал здравницы, хохотал и понукал к скорому обряду.

— Настёнка, – шептал Вадим, – еще шагов с десяток. – Вел ее сторожко, держал крепенько, будто боялся, что сбежит или отнимет кто.

В церкви тихо, благостно. Настя слышала, как шепчутся те, кто явился поглядеть на венчание, как потрескивают горящие свечки, и как всхлипывают порубежненские бабы. Сама не плакала, разумела как-то, что Боженька уж давно соединил ее и Вадима, а вот нынче обряд для людей, который и покажет всем – вместе они, муж и жена.