Книга Перстенёк с бирюзой, страница 37 – Лариса Шубникова

Сам Норов опустил кулаки на стол да сжал их крепенько. Не злобился, но раздумывал о непонятном и виной тому снова кудрявая девчонка!

У ворот-то, провожая полусотню, глядел на Настасью, да и она улыбалась ему, а вот потом случилось чудное, да такое, что боярину пришлось не по нраву. Девица-то от него отвернулась и принялась глядеть в толпу, а взгляд до того яркий, до того жаркий, что оторопь взяла.

— На кого любовалась, Настя? – шептал сам себе Норов, кулаками по столу пристукивал. – Кого увидала? Кому улыбки кидала? Опять кого пожалела, как пса серого?

В том миг в гридню ступили Ульяна с Настей: боярыня впереди, позади боярышня.

— Благодарствуй за угощение, – Ульяна села по правую руку от Норова, Настя же утроилась по левую.

— Прими, Ульяна Андревна, – Норов взялся за нож и отрезал румяную горбушку от каравая.

Боярыня чинно взяла хлеба и укусила, раздумала миг и кивнула, мол, справно. Следом и Настя получила кус от хозяина, улыбнулась приветливо.

А Норов брови-то супил, злобился: ведь не спросишь, кому ж достался Настин горячий взгляд!

— Что ж невесел? Беда иль заботы? – Ульяна заглядывала в глаза боярину.

— Почудилось тебе, – Норов выпрямился. – Ульяна Андревна, вторым днем уйду из крепости с отрядом. На тебя надеюсь крепко. Отставлю ратных подворье стеречь, ты к ним с указами не лезь, они дело свое знают. А вот за работными пригляди и не изводи сверх меры. Ну да ты и сама разумеешь.

Тётка чинно утерла рот платочком, приосанилась:

— Не тревожься, – только и сказала.

Норов кивнул и принялся за Настасью:

— Боярышня, и к тебе есть дело. Осилишь? – хотел брови супить, а не смог.

Настя хлеба на стол уронила, ложку в каше утопила, смотрела на него, как на чудо: во взоре надежда плещется, а улыбка такая, что за нее и мешка со златом не жаль.

— Боярин, да я что захочешь... – сбилась, но не смолчала: – Все сделаю!

— Писарю моему будешь в помощь. Никифор здоровьем ослаб, по старости видит плохо, – Норов знал, что кудрявая не откажет, обрадуется. Да и Никеша приглядит за Настей так, как никто иной, а стало быть, не укроются от старого и взгляды горячие, и тот, кому их посылают.

— Я поутру сразу побегу, Вадим Алексеич! – Настя на лавке-то подскакивала то ли от нетерпения, то ли от радости.

Норов улыбки не сдержал, но опомнился и обернулся к Ульяне:

— Обойдешься без боярышни?

— Ей на пользу, я обойдусь, – улыбнулась тётка. – Вадим Алексеич, все спросить хотела... – замялась. – Ты вот боярского роду, чай, семья-то есть. Чего ж нас, чужих, на житье позвал? Родни не сыскалось?

Норов с ответом не спешил: откусил хлеба и принялся жевать, глядя в оконце на весеннюю серую хмарь. Спустя малое время заговорил:

— Была родня, да вся вышла. Я в семье младшой. Рот лишний, докука, – помолчал. – В роду до меня три старших брата. Отец рано отошел, в раздел оставил мне коня и меч. Извергся я из рода, подался в городище.Так бы и водил полусотню в княжьей дружине, если б не муж твой, земля ему пухом. Подсунул князю вперед других грамотку мою на боярство в Порубежном. Да ты про то знаешь, должно быть.

— Не ведала, – тётка покачала головой. – Знаю только, что получил он зим пять тому мешок с монетами. Настя вон тогда и прочла, что из Порубежного. Только радости от того злата не случилось, Вадим Алексеич. Муж мой все спустил в зернь*. Запил, играть принялся в долг. За расчет и деньгу отдал, и надел. Остался лишь домок, да и его после смерти боярина прибрали к рукам сродники. Во вдовью долю отжалили мне старую шубу и боле ничего.