Книга Перстенёк с бирюзой, страница 39 – Лариса Шубникова

— Тут я, – откликнулся жилистый ратник.

— Ну коли тут, слушай… – И обсказал как и которого дня выдвигаться в Гольяново.

Потом вои долго и степенно разговор вели: о вороге, о лошадях и распутице. Много позже десятники попросились в гридню для тайной беседы, а ушли ввечеру по темени.

Норов скинул с плеч кафтан, снял опояску и прислонился спиной к стене. Хотел кликнуть девку какую, чтоб снеди дала, да раздумал. Прихватил шкуру с лавки, завернулся в нее и улегся. По давешней привычке перед походом спать ложился рано.

Поутру проснулся от кряхтения, разумел, что писарь влез в гридню:

— Чего тебе неймется-то, старый? Иди досыпай, – Вадим встал, потянулся.

— Вадимка, лоб перекрести. Чай, в Гольяново прешь, не на гулянку, – Никеша подошел ближе и преданно в газа заглянул. – Ежели что, писать-то кому? Дубровину иль сразу князю Борису?

— Тьфу, болячка старая, не каркай, – Вадим все же перекрестился на образ. – Дубровину пиши, он ближе. И вот еще, к тебе боярышня будет ходить, помогать. Не замай девицу, Никеша. Приеду, вызнаю.

— Ты на сколь едешь? – писарь оживился, заулыбался.

— Как бог даст, – Вадим прищурился. – Что лыбишься? Рад, что хозяин из дому?

— Чему рад, не твое дело. Иди хоть морду умой, косматый.

На дворе Вадим умылся, вздохнул легче, да и пошел в ложню надеть чистого и доспех приладить. Едва накинул на себя мятель, опояску вздел, услыхал голосок Настасьи в сенях, подивился, что так рано поднялась и уж вышла из ложни.

Себя не сдержал и потянулся глянуть, что забыла поутру в сенях кудрявая. Выйти-то вышел, а застал лишь кончик девичьей косы, да и он вскоре исчез за дверьми.

— Куда это она? – шептал, а самого уж несло вон из дома за боярышней.

Та шла торопко, за ней поспешала Зинка. Вышли обе с подворья и потянулись прямиком к воротам крепости. Боярин не отставал, но и не догонял, не хотел пугать, а что хуже – дураком показаться.

На беду дождь с неба посыпался, да мелкий, колкий. Норов порадовался мятлю, а вот за боярышню – огорчился. Шла Настя в худых сапожках, да по сырости. Облезлая шубейка вымокла, мех скукожился, а кудряхи под простой шапочкой поникли, прилипли к щекам.

У ворот увидал конного с большой сумой и вмиг разумел – шла боярышня весточку послать отцу Иллариону. Обрадовался чего-то, вздохнул легче.

— Здрав будь, – Настя подошла к гонцу. – Ты в княжье городище?

— Здрава будь, красавица, – парень спешился и встал рядом с боярышней. – Меня проводить пришла? – и улыбался, дурень, так, что у Норова зуб крошился от злости.

— Весточку свезешь? – протянула дрожащей рукой бересту в холстинке. – Церковь на высоком берегу, отцу Иллариону.

— Чего ж не отдать, отдам, – потянулся забрать послание. – Три деньги с тебя.

— Три? – Настя, по всему видно, растерялась.

— Меньше никак, – парень брови изогнул жалостливо. – Путь неблизкий. Коню прокорм, мне ночлег. Да и в городище ночь стоять. Я б деньгу тебе скинул. По рукам?

— Две? – Настя едва не плакала. – У меня одна.... И вот еще медяк.

— Прости, красавица, не возьмусь. Дело мое непростое, себе в убыток никак, – вздохнул жалостливо.

Вадима будто пламенем обдало – горьким, отчаянным. Смотрел на боярышню, жалел так, что хоть волком вой: мокрая, озябшая, несчастная. А что того хуже – горе в глазенках заплескалось, да такое, будто у дитя гостинец отняли и обидели до горки.