Книга Перстенёк с бирюзой, страница 41 – Лариса Шубникова

— Дурища, – Ульяна и не сердилась. – Ты знаешь каково простой-то жить? Спину гнуть с утра до вечера, да и всякий день ждать, что обидят иль похолопят. А тут на всем готовом и при сильном муже. Настя, ты сама помысли, он же парень-то неплохой. Что непростой, так не спорю, но не душегуб, не самодур.

— На что я ему? – Настя утерла мокрые щеки. – Он вон какой, а я кто? Нужна ему такая жена?

— А чем это ты плоха? – тётка аж перстами хрустнула. – И при уме, и при теле. Девочка ты сердечная, хорошая.

— Сама же говоришь, что растяпа я, – Настя уж разумела, что тётка от своего не отступится.

— Так я в назидание, чтоб нос ты высоко не задирала, – Ульяна будто оправдывалась, а вот Настя не поверила.

Знала, что тётка к ней с прохладцей, а временами и вовсе с лютым морозом. Разуметь не могла, почему так? И от себя не отпускает, но и к себе не приближает.

— Воля твоя, – Настасья говорила тихо, покладисто, но уж чуяла за собой гневливость, что просыпалась в ней редко, но метко. – Хочешь сватать, сватай, но знай, тут жить не смогу.

Ульяна кулаки сжала, смотрела и тревожно, и сердито:

— Уперлась? Опять? Настасья, ты головой своей пустой помысли, кому еще тебя отдать? – злилась. – Купчине мелкому? Десятнику из крепости? А тут боярин, разумеешь?

— Сгину я здесь, – Настя говорила негромко. – Лучше чернавкой при отце Илларионе. Да и с чего ты взяла, что Норов на меня глянет? Быстрей леденец купит, чем колечко на палец взденет. Он и смотрит-то на меня, как на сестренку младшую. Видно, своих не было, а тут я попалась….

Тётка встала с лавки, походила по ложнице и остановилась у образка в углу. Стояла долгонько: то ли молилась, то ли вопрошала о чем.

Настасья не мешала, сидела смирно, сжимая кулаки. Все думала, сможет ли прожить одна без Ульяны, да примет ли ее добрый Илларион, не погонит ли, не упрекнёт ли в строптивости. Думок своих боялась. А как иначе? Едва ли не впервой задумалась, чтоб тётку оставить.

— А если б Норов не тут жил, а в княжьем городище? Тогда б послушалась меня? – Ульяна глядела строго.

Вот тут боярышня призадумалась и крепенько. Боярин Вадим чудился ей добрым и щедрым. Промеж того и здоров был, и крепок, и спокоен. Насте нравилось говорить с ним, да и просто слушать, видеть глаза его добрые и с хитринкой.

— Ну что молчишь?! Отвечай, окаянная! – Ульяна прикрикнула, тем и удивила Настю.

— Тётенька, не пойму я, с чего ты вдруг принялась меня выспрашивать? Раньше сама за меня думала.

— Раньше… – опять уселась на лавку рядом с боярышней. – Раньше ты девчонкой была, а ныне – невеста. Умом-то знаю, что Норов лучшее для тебя, а вот… – замялась, вскочила и заметалась по ложнице, а после опять остановлась под образом.

— Тётенька, голубушка, ты не захворала? – Настасья затрепыхалась, затревожилась.

— Здорова… – помолчала. – Я б отдала тебя за Норова. Хочет он, не хочет – дело второе. Захочет, коли я возьмусь сватать. А вот ты, Настька, поперек мне… Не трепыхайся, не сержусь я. Ты не обуза, но и любить тебя не могу.

Настасья задохнулась, руку к груди прижала, дожидаясь слов тёткиных.

— Что смотришь? Правду сказала, давно уж надо было, да все ждала чего-то. Мать твою прокляла бы если могла, а отца…Петрушу…по сию пору люблю, хоть и в могиле он. Молчи, молчи, окаянная, не говори ничего, инако и я замолчу, – тётка прислонилась спиной к бревенчатой стене, руки опустила, да и сама поникла. – Меня Петру сватали, и все б сложилось, но на беду он мать твою встретил. Бедная, гордая, а он уперся, вот прямо как ты. Женился вскоре, а я так и осталась с дырой на сердце. В злобе пошла за боярина Суворова. Намаялась так, что тошно вспоминать. Знаешь ли ты, как гадостно, когда всякий день немилый подваливается? Да откуда тебе, девице, знать…