Книга Перстенёк с бирюзой, страница 51 – Лариса Шубникова

— Настя, прекрати сей миг, – выговаривал, собрался уж бровь гневно изогнуть, да не смог.

— Твоя правда, Вадим Алексеич, – слез не уронила. – В жизни не видала ничего, кроме боярских хором. Благодарствуй за науку, буду стеречься.

— Обиду затаила? – хмурился. – За тебя тревожусь, потому и выговариваю.

— Что ты! – глазенки распахнула на всю ширь. – Какая обида, Вадим Алексеич! Себя корю за глупость, – вздохнула тяжко, поднялась с лавки и утварь принялась собирать.

А Вадиму хоть вой! Сам ведь опечалил кудрявую!

— Да оставь ты это все! – вскочил и к Насте двинулся, выхватил из рук мису, на стол кинул. – Послушай меня, не о том ты подумала, – себя не сдержал и ухватил Настю за плечи.

Лучше бы не трогал, не тянул рук к боярышне: теплая она, ладная, душистая. Глядел на девушку, чуял, что пожар внутри занимается, да такой, какой и затушить-то не получится.

— Настя, с чего взяла, что глупая? Говорить с тобой отрадно. Я ведь не очень-то и болтлив, а с тобой трещу, что та сорока. Все в новинку, все любопытно в тебе. Да и не об этом я… – вздохнул поглубже и высказал, как в омут прыгнул: – Доверяй, кому захочешь, а я стану тебя защищать, всегда рядом буду, но и ты со мной быть должна, за спиной моей стоять. С тобой задышал легко, жизни обрадовался. Настя, слышишь ли? Разумеешь?

Себя не помня, потянулся к Насте, просунул руку под косу и за шею обнял. Склонился целовать румяные губы, да замер.

Боярышня глаза распахнула бирюзовые, глядела не моргая. В том взоре усмотрел Норов испуг, да увидал то, об чем и не задумывался доселе – нелюбовь. Вадим с дыхания сбился: холодным потом обдало, да обидой укутало.

— Не по нраву я тебе? – только и спросил.

Она смолчала, только лишь глядела неотрывно, на тонкой ее шее тревожная билась жилка. Все ж не сдержалась боярышня, уронила слезу горькую.

— Прости Христа ради, – шептала, голос дрожал. – От тебя только добро и видала, ни единого раза ты меня, сироту, не обидел. В дом свой пустил, обогрел и не дал пропасть. Все, что хочешь проси, только….

Норов глаза на миг прикрыл, старался боль унять, да такую, о которой и не ведал: сердце сжалось, жилы скрутило, а ведь не враг посек, всего лишь девица бросила слов неласковых. С того и обозлился:

— Настя, я ведь у тётки Ульяны тебя сватать буду. И тогда откажешь? – хмурился, держал боярышню крепенько.

— Как пожелаешь, – еще одну слезину уронила: потекла прозрачная, блескучая по гладкой щеке. – Слово мое ты услыхал, а остальное божий промысел. Заставить можете, кто я против тебя и тётеньки, – замолкла на малый миг, а потом и добила Норова: – Вадим Алексеич, Христом богом прошу, не неволь. Рассердила я тебя, так гони. Сим днем уйду, чтоб не печалить.

Норова едва на части не разорвало от злости и обиды, но себя унял, сдержался:

— Не отпущу, – сжал зубы крепче некуда. – Срок тебе дам до шапки лета* чтоб привыкла ко мне, а потом сватать пойду. Настя, о большем не проси, не соглашусь. Знаю, что жених я незавидный, но для тебя горы сверну, все под ноги кину, только слово молви.

— Вадим Алексеич, не говори такого! – Настя затрепыхалась в крепких боярских руках. – Всем ты хорош! За тебя любая пойдет!

— Вон как, любая говоришь? – злобу душил, упирался. – Другой мне не надобно. Что смотришь? Не бойся, не обижу, – глядел на Настю и чуял, что полюбил еще крепче.