Книга Перстенёк с бирюзой, страница 96 – Лариса Шубникова

— Про попа знать хочешь? – Илья наново хмыкнул.

— А про кого ж еще? – встрял Норов, поравнявшись с Настей. – Давай, боярышня, пытай гостя. За стол не усадила, не угостила, все об Илларионе своем, – видно, злобился Вадим.

— Ой, – затрепыхалась. – Прости Христа ради. Идем скорее, – заглянула в глаза дядькины. – Стряпуха Полина щи вкусные в печке томит, пироги у нее румяные и хлебушек мягонький. Солью его посыпать, так ничего иного и не надобно. А тётенька моя ягоды даст в меду, знаешь, дяденька, как вкусно?

— Проголодалась? – Илья брови потешно свел к переносью. – Погоди, – шагнул к лотку и взял пряник огромадный, торговцу кинул деньгу и подал Насте угощение. – Ешь на здоровье.

Настя протянула обе руки, приняла гостинец радостно:

— Дяденька, спаси тя. Большой-то какой, одна не справлюсь, – отломила изрядный кус и протянула на открытой ладони Илье, а тот принял и долгонько глядел на подношение.

— И тебе спасибо, – укусил, жевать принялся. – И правда, вкусно.

— Только тётеньке не рассказывай, что пряником угощались.

— Заругает? – Илья опять хмыкнул. – Не скажу, не опасайся.

Настя шагала меж двух бояр и пряник кусала. Вкусно было, отрадно, а более всего потому, что об отце Илларионе вызнала и теперь спокойна была: жив и здоров. Через малый миг остановилась, замерла и глянула на Норова. Ему-то пряника не дала, дурёха.

— Вадим Алексеич, – прошептала покаянно и протянула обкусанный ломоть.

Норов вмиг хмуриться перестал, просветлел взором:

— Надо же, вспомнила, – склонился и укусил с краешку. – Благодарствуй, – взглядом таким ожёг, что Настя едва не обронила угощение.

— Настасья, а ведь так и не обсказала, как тебе тут живется? – Илья прищурился наново. – Заманила щами да пирогами.

Настя смолчала, кивнув походя, знакомице своей: аккурат мимо ее подворья шли.

— Илья Семеныч, и не пытай, не допытаешься, – Норов головой покачал. – Боярышня наша щебетливая, но если не захочет чего рассказывать, так не вытянешь. Хоть узлом завяжись, а правды не узнаешь.

— И правильно, – дядька подмигнул растерянной Насте. – Кому надо, тот сам догадается, – помолчал недолго, а потом и высказал тихо так, тоскливо: – Дочка у меня была вот такая же, как ты. Коса кудрявая. Любила, когда в седло ее с собой брал, смеялась заливисто...

Норов остановился и брови свел, а Настя и навовсе обомлела, услыхав печальное: "Была". И знала, что спросить надобно, слов ласковых кинуть, но знала по себе, что тоску тем не уймешь, утраченного не воротишь. Сердечко затрепыхалось, задергалось жалостно и само подсказало нужные речи:

— Батюшка покойный возил меня на коне. Я помню-то его плохо, а вот про то не забывается. Он крепенько держал меня, боялся, что упаду, а я смеялась и руками махала. С чего не знаю, может, птицей себя мыслила.

— А мать? – Илья глядел прямо в глаза, не пугал, жалобил.

Настасья слезы сглотнула, улыбнулась через силу, не желая печалить доброго дядьку:

— Матушку помню лучше. Песни мне пела и волосы перебирала. Руки ласковые, – помолчала миг: – Мор в нашей веси случился, вот и осиротела.

Боле не сказала ничего, пошла вперед обоих бояр. Не хотела слёз показывать, не могла день такой светлый тоской пятнать.

На подворье вошли неурядно: первой в ворота шмыгнула Зина и спряталась за углом хоромины, Настя шагала вперед мужей, позади плечом к плечу – Норов и Илья. Так и встали перед крыльцом, на которое вышла тётка Ульяна. Через миг за ее спиной показался Никифор – довольный и благостный.