— Но это вовсе не посторонний предмет для меня… — детски-обиженно прошептала Мэри.
— Тогда зачем ты сама так жестока со мной? — спросила я очень тихо, повернулась и вон пошла.
Это был разрыв, разрыв навек, — неожиданный для нас обеих!
Впрочем, точно бес какой-то мной овладел в этот вечер: мне страшно хотелось смеяться и говорить всем дерзости.
Я вернулась в салон, думая мысленно позабавиться насчет собравшихся, которых большей частью я заслуженно презираю.
Здесь было много народу. У камина грузный седой хозяин со своей молодой женой о чем-то живо беседовал с мадам Полетикой и мадам Нессельроде. Мне же бросилось в глаза одно странное трио в углу, возле ширмы, увитой плющом. Возле готической этой ширмы на канапе сидели Пушкина и голландский посланник в звездах, а на стуле поодаль вся вытянулась в их сторону худая смуглая Катрин Гончарова, приложивши к глазам, точно в театре, двойной свой лорнет. Она неотрывно следила за сестрой и бароном Геккерном, словно желая по движенью их губ угадать, о чем они говорили.
И эта мучается, бедняжка!
Что ж, мое положение было куда как лучше. Я взяла чашку чаю у мадам посольши и села в глубокое кресло по другую сторону ширмы, приняв самый рассеянный вид. Однако из-за гула голосов в гостиной до меня долетали обрывки этого очевидно странного разговора.
— Нет, барон! Вы понимаете все не так…
— Не так?! Но когда я вижу моего сына с растерзанным сердцем! Ах, верьте, я мечтаю об ином счастье для Жоржа! Он молод еще, у него все впереди… Однако он и слышать не хочет, например, о княжне Барятинской, — ни о ком, кроме вас! Он готов на все…
— У меня детей четверо, — возразила Натали как-то тихо-туманно.
— Что ж из того? Он безумен, он готов бежать за границу с вами всеми, им стать отцом… Поверьте, Жорж утверждает даже такое!
— Однако развод…
— Развод! Когда вы станете католичкой, брак в православной вере будет как бы и недействительным…
Наступило молчание.
— Я, право, не ожидала… Я тронута таким чувством… — сказала, наконец, Натали слишком, слишком тихо. Из следующей фразы я разобрала только слово «муж».
— Он изменяет вам! — тотчас язвительно прервал ее де Геккерн.
— Это не ваше дело! — возразила Натали очень решительно. Голос ее задрожал.
— Простите, все-таки и мое! Вы с Жоржем ровесники и почти еще — извините — дети. Союз с юношей, который принесет к вашим ногам всю силу первой своей любви, — и брак с человеком, который много вас старше и который уже по этому одному не может понять силу юного чувства; для которого любовь — это привычка тела; который, наконец, лет через десять станет совсем стариком, и вы окажетесь в объятьях, слишком для вас холодных… И потом, эта Россия, где все рабы; этот холодный, жестокосердный, этот чопорный ваш Петербург! Здесь вы не посмеете изменить свою участь. Вас ждут лишь нужда, долги, измены мужа; ваша жизнь здесь будет похожа на подвиг, — но подвиг во имя чего? Через несколько лет, увидев первую морщинку на своем божественном лице, вы с горечью невыразимой наконец-то поймете, что жизнь проходит без толку, без смысла. А ведь вы одарены не меньше вашего мужа. — ибо красота ваша гениальна!
— Я любима… — возразила Натали.
— Ах, мадам! — вскричал барон саркастически.
Тут Базиль подошел ко мне и обратился с каким-то глупым вопросом. Потом, точно движимый тайною силой, он подошел к Катрин Гончаровой и заговорил с ней. Та, впрочем, едва ему отвечала, увлеченная созерцанием Натали и Геккерна. Однако Базиль проявлял, как видно, упорство. Мне стало досадно, я поднялась:
— Милая Катрин, я похищаю у вас моего ужасного мужа, которому до всего есть дело на этом свете…
Мы вышли в зал.
— У вас даже самолюбия нет! — сказала я Базилю, радуясь, что смогу хоть на нем сорвать свою злость. — Неужли не ясно, что этой желтенькой швабре совсем не до вас: она лорнирует сестру и барона, и неспроста?!
— Я так и знал! — воскликнул Базиль, прижав локтем мою руку к себе.
— Что вы знали, несчастный вы человек?!
Он замялся, посмотрел на меня вдруг весьма ехидно и плутовато:
— У меня тоже могут случаться свои маленькие секреты, мадам…
Вот новость! Он взялся, видимо, бунтовать?
— Какие это секреты могут быть у вас от меня?! — вспылила я.
— Не скажу-с! — и он преглупо хихикнул.
О боже, как он противен мне!»
