Книга Вера, страница 113 – Алиса Клима

— Девочки, прекратите, – строго сказала Инесса Павловна. – Все это кончится новой потасовкой, и нас в этот раз накажут.

Ирина постояла еще недолго и пошла к себе, не в силах больше выносить эти унижения.

— Нам есть о чем поговорить, – громко объявила на весь барак Инесса Павловна.

— Кто стал опять сорить? – прокряхтела Баронесса с вагонки.

Женщины захихикали. Инесса Павловна объявила всем о решениях Комитета и Ларионова о назначении Клавы председателем и, главное, о предложении Клавы включить в Комитет Ангелину. Ангелина, не оправившаяся еще от метаморфоз, произошедших с ее приятельницей, растерянно хлопала глазами. Другие женщины-уголовницы стали возмущаться, почему не предложили их, но Клава, воспользовавшись возросшим авторитетом, указала им на место и разъяснила, что это было окончательно решением Ларионова, а не Комитета.

Ангелина восприняла эту новость вяло. Ирина была уверена, что включить ее в Комитет было поспешным решением Клавки, но спорить не стала. Она знала, что Ларионова будут раздражать постоянные административные изменения, и считала, что было важно сконцентрироваться на существенных вопросах. Главное, в чем она была уверена: Ангелина не будет мешать.

Жизнь в лагере постепенно стала казаться обыденной для всех новеньких. За два месяца пребывания в лагпункте они поняли, что человек может привыкнуть ко всему, ко всяким лишениям и жестокости. Единственное, к чему никто не мог привыкнуть, – это голод. Несмотря на сносные нормы питания «на бумаге», на деле все постоянно чувствовали недоедание. Это происходило оттого, что люди много и тяжело работали на воздухе и к тому же продукты приходили нередко некачественные. По накладным все было правильно, а по факту продукты воровали на всех этапах поставок, и только когда приходили уж совсем скверного качества рыба или мясо или гнилые овощи, пищеблок отказывался принимать их у снабженцев, и дело доходило даже до рапортов и драк. Но через какое-то время история повторялась. И страдали обычно непосредственные лагерные снабженцы, а не те, кто еще до них урвал лучшее.

С некоторых пор в лагпункте появился ларек, куда привозили более качественные продукты, и заключенным, у которых появлялись премиальные, удавалось купить там приличную колбасу или молоко. Доступ к ларьку и возможность покупать там что-либо зависели тем не менее не только от наличия денег у заключенного, но и от того, не был ли, например, заключенный наказан за что-то, выполнял ли он регулярно нормы. Поскольку это регулирование было достаточно сложным, возникло понятие «взяток»: заключенные немного накидывали денег поверх цены, чтобы продавец отпускал им товар либо заначил дефицитный.

Хлеб выпекали в Сухом овраге и доставляли на подводах вольнонаемные селяне. Часто хлеб был мокрый для придания ему большего веса и клеклый. Урманова однажды слепила из него пуговицы для своей рубахи, порванной на этапах, и пришила недостающие.

Урманова выросла в многодетной семье в Сасове. В любви и доброте прошло ее детство со старенькими татарскими бабушками и дедушками, в работе и подготовке к свадьбе. Отец Урмановой – зажиточный крестьянин Сасове – был раскулачен и сослан со всей семьей в Семипалатинск. Урмановой не было в тот день дома, отец отправил ее в соседнее село к родственникам для помощи в полевых работах. Когда Забута вернулась, дом ее был пуст. Соседи плакали и рассказывали, как за считаные часы заставили несколько семей погрузиться с тем, что успели собрать на обозы, и отправили по этапу в Казахстан – навсегда. Те, кто оказался дома, как Забута, остались на свободе, при этом никто не проверял, где на самом деле были эти люди. Отец Забуты сказал, что дочь уехала в город и он не знает ее местонахождения. Это лишь подтверждало нелепость и стихийность происходящего.