Онлайн книга «Вера»
|
Полька вытащила из-за пазухи маленький сверток в лоскутке старой ткани и с остановившимся взглядом положила на столик у буржуйки. — Это все, что осталось от Рахович, – процедила она. Женщины подошли к столу и развернули тряпочку. Там Ирина увидела маленький медальон из латуни, обшарпанный и, видно, открывавшийся часто его бывшей владелицей. С обеих сторон в нем были вставлены крошечные фотографии двух мужчин – это были ее сын и муж. На обратной стороне фотографий женщины прочли: «Ефим и Соломон Рахович». Никто не знал, что с ними стало, были ли они живы: старуха Рахович никогда не рассказывала о них; она была все время плоха и почти не говорила. Долгое молчание прервала Ирина. Она думала о своих близких, убиенных где-то в подвалах Лубянки или в тюрьме; она так и не узнала всего об их судьбах – знала только, что были они приговорены к расстрелу и казнены. — Мы должны что-то сделать для нее, – проговорила она, и ее бледные губы тряслись. Федосья вздохнула. — Похоронили ее в Сухом овраге, похоронили уже… — Расписались на лбу зеленкой[21] и закопали как собаку… – промолвил кто-то в глубине барака. – Всех нас так закопают – без имени, без роду, без срока… И коронки вырвут напоследок. Ирина посмотрела на Федосью глазами, полными слез и жесткости, словно хотела рассказать всему миру об их горе. — Если мы не можем помочь живым, мы должны хоть исполнить свой долг перед мертвыми, – сухо произнесла Александрова. — Что ты предлагаешь? – спросила Лариса Ломакина. Ирина глубоко и часто дышала. — Мы должны сохранять и передавать кому-то ценные вещи: предметы, фотографии, письма – все, что может рассказать о нашей истории. Федосья, ты можешь выходить за территорию зоны, – обратилась она к Федосье. – Ты должна найти кого-то надежного в Сухом овраге, чтобы он или она хранили наши ценности и вели записи. Возможно, сын или муж Рахович будут еще живы, когда все это закончится. А оно должно однажды закончиться. И тогда мы сможем рассказать наши истории и отдать дань тем, кто умер и умрет в тюрьмах и лагерях. Мы сможем принести на их могилы, если больше некому будет их возвращать, ценные и дорогие их сердцу вещи. У нас должен быть создан мемориал… Сказав это, она вдруг разрыдалась – горько и безутешно. Она рыдала от горя, которое их постигло, от горя за тех, кого отправили раньше срока в холодную бездну, и от знания того, что у нее тоже, как у Баси, был при себе лишь один дорогой ее сердцу предмет, который она хранила под половицей своей вагонки из страха обыска. Клавка склонила голову, и слезы капали на ее огрубевшие колени. Она с ужасом вдруг осознала, что сама стала причиной своего заключения на зоне, а все они, эти беспомощные «каэры»[22], были посажены сюда ни за что. Она осталась бы на свободе, если бы не воровала, а они не могли быть на свободе – эти честные и ученые люди. Ее преступная жизнь стала ее выбором, а их заключение всегда было выбором чужим. Было в этом открытии для нее что-то потрясающее и горькое. Слова Ирины произвели на Клавку неизгладимое впечатление; она видела столько страсти в желании Ирины восстановить справедливость, что ей стало стыдно за свою жизнь – никчемную и жалкую жизнь домушницы. Такие кулоны воровала она у одиноких старух, а потом продавала за бросовую цену на барахолках. Ей было стыдно, что она воровала чью-то память и святость, не задумываясь о людях и даже о своей собственной судьбе. |