Книга Вера, страница 43 – Алиса Клима

— Вера, – сказал Ларионов нежно, но потом запнулся от волнения и оттого, что не верил сам, что способен говорить о таком с ней.

— Скажите, я хочу, чтобы вы сказали!

Ларионов поперхнулся и вздохнул.

— Сядьте и выслушайте меня, только не перебивайте. Вы слишком нетерпеливы, хотя и мне терпение стало изменять за эти дни, – сказал он с усмешкой.

Вера не уловила его иронии, но она готова была делать все, что скажет Ларионов. Вера уселась на кровати с ногами, поджав их по-турецки, а Ларионов рядом с ней на краю.

— Вера… Вера, я никогда не чувствовал себя так глупо и беспомощно, – вдруг признался он. – Только выслушайте до конца… Ваша семья – благородная, прекрасная. Я никогда не знал таких отношений прежде, и для меня счастье и покой вашей семьи – превыше всего.

Он видел, как Вера стала волноваться. Что-то не то было в его словах – не то, чего она подспудно ждала. Ларионов и сам это чувствовал, потому что он тоже хотел бы сказать вовсе не это. Но он продолжал.

— Я не такой, как вы меня рисуете. Я не такой хороший и благородный. Я воевал, и на войне я убивал людей – много людей, таких как я, своих – русских, потому что они были по ту сторону, а я по эту, и уйду служить опять, и опять буду убивать, убивать…

Вера почувствовала нестерпимую жалость к этому человеку, который не понимал, как на самом деле он хорош и благороден. Она была уверена, что все мужчины пребывают в заблуждении. Их жажда отстаивать свои интересы, убивая, и была главным заблуждением!

Она придвинулась к нему и взяла его за руку, и Ларионов вдруг почувствовал все ее тепло, ее милосердие, которых он никогда не знал. Он прежде никому не говорил о сокровенном, о своих муках. И как такое могло приключиться, что исповедовался он этой девочке в ее спальне, в доме ее родителей?

— Вера, нас разделяет слишком многое, чтобы я мог даже предположить возможность видеть вас, – наконец вымолвил он, искренне веря в то, что говорил.

— Что же это, Григорий Александрович? – спросила Вера, разглядывая его руку с проступающими уже венами и мелкими шрамами.

Ларионов чувствовал, что начинает терять нить того, что пытается донести до Веры. Она вновь уводила его за собой, отметая своей силой его вымученные убеждения. Она вовлекала его в орбиту человеческой любви.

— Вера… Верочка, я старше вас, и намного. Через пару дней я ухожу снова служить. Так предначертано. Будут идти годы, пока вы будете взрослеть. В вашей жизни появятся новые люди. Это неизбежно.

Вера смотрела на него расширенными глазами.

— Григорий Александрович, вы говорите пустяки! Вы разве сами не знаете этого? Вы разве не знаете меня? Смотрите на меня! Смотрите!

Она заглянула в его лицо. Он был несчастен. Но, глядя в ее глаза, Ларионов не мог отделаться от мысли, что хочет верить всем ее увещеваниям про их истинное положение. Это было нелепо, но он находил крайне сложным ей противостоять.

— Я не должен был приезжать сюда, – вымолвил он с досадой.

— Но почему?! Ведь вам хорошо со мной! И мне, мне хорошо с вами рядом! Почему? Почему?! Ответьте!

Ларионов сжал ее запястье.

— Потому что я не умею быть счастливым и не смогу тебя сделать счастливой! Я не знаю, кто я, Вера! Не знаю, зачем я живу и делаю то, что делаю. Кем такой ничтожный человек может стать для тебя? Я сам не знаю, куда и зачем иду, как же я смогу вести за собой девушку с такой… такой душой? Я не смогу столько ждать! – вдруг, раздосадованный вконец, выпалил он.