Книга Отречение, страница 106 – Алиса Клима

Ему казалось, что он вел себя малодушно и лицемерно. Он испытывал почти физическую боль при мысли о Вере. Какое презрение вызовет у нее эта новость о новом звании! Каким бы безумием это ни казалось, но Ларионов предпочел бы закончить этот вечер в подвале Лубянки, а не на приеме у Сталина с новыми петличками в перспективе. Он не мог отказаться от повышения звания, а должен был. Но как бы он отказал Берии? Признал бы этим свою антипартийность? Возможно, поставил бы под удар жизнь Веры и всех тех людей, что верили ему и с надеждой ждали результатов его поездки в Москву. Ничего не было в его пользу. Любой вариант оказывался проигрышным.

Ларионов сильно разволновался. Щеки его пылали, а руки похолодели. Кровь прилила к голове с такой силой, что он почувствовал внезапную пульсирующую боль в затылке и висках.

— Вам нехорошо? – Он увидел молодую женщину с папками, заглядывавшую ему в лицо.

Ларионов силой заставил себя улыбнуться и выправиться.

— Спасибо, все в порядке.

Он горько усмехнулся и медленно побрел к Туманову. Тысячи людей на его месте пришли бы в восторг от такого поворота дел. Еще несколько лет назад он порадовался бы признанию со стороны такого ранга руководства. Но теперь все изменилось. Ларионов открыл формулу двойных стандартов и увидел в лагерях изнаночную сторону советской жизни. Он знал, что теперь он уже никогда не станет прежним. И дело было не в Вере. Дело было в истине.

Не осмыслив еще все события последних дней, Ларионов находился под впечатлением от открывшейся правды о своем прошлом. И пока незаметно, осторожно в сердце его зарождалась причастность к отцу, генералу русской армии Александру Ларионову, и осознание ответственности за свои действия – действия русского офицера. Он был пока слишком удручен и возбужден от разговора с Берией, но что-то на заднем плане сознания призывало его уже распрямиться и принять все происходящее с достоинством.

Когда он вошел к Туманову, тот, с всклокоченными волосами, неожиданно бросился к Ларионову и обнял его крепко.

— Гриша, гора с плеч! Поздравляю! – Туманов потряс Ларионову руку. – Как прошло? – спросил он, заметив бледность друга.

Ларионов сел на стул и снял фуражку.

— Поговорим потом, – вымолвил он устало. – Я не ожидал такого исхода дела. Мне надо все обдумать.

Туманов развел руками и негодующе пыхтел.

— Я уж, братец, устал от твоих странностей! А ты что, желал иного исхода?! – не выдержал Туманов. – Хотел в Бутырку? На Колыму? Лицом к стене?!

— Нет, – спокойно ответил Ларионов. – Но я не хотел этого повышения и не ждал его. – Он слабо улыбнулся, понимая дикость того, что говорил, для Туманова. – Было бы лучше, если бы все оставалось как есть, – добавил он.

Туманов подошел к окну и долго смотрел на улицу. Внизу была другая жизнь, ничем, казалось, не связанная с ними. Он думал, что сам был бы счастлив оказаться сейчас служащим какой-нибудь конторы, или пекарем в булочной, или пахарем в колхозе. Все что угодно было бы лучше, чем находиться здесь, в этих стенах, под постоянным вниманием советской инквизиции, в тоннеле между жизнью и смертью, из которого не было выхода.

— Знаешь, Гриша, – произнес Туманов задумчиво, – многое переменилось с тех пор, как мы с тобой в двадцатых стреляли из окопов. И мы переменились. И мир вокруг переменился. За каких-нибудь пятнадцать-двадцать лет мы прожили целый век. – Он вздохнул.