Книга Отречение, страница 107 – Алиса Клима

Ларионов смотрел прямо перед собой в пространство.

— Мне надо в город, – сказал он отрешенно.

Туманов покачал головой, видя, что Ларионов, как и прежде, закрыт от всех.

— Оставь вещи, Гриша. Лаврентий Павлович приказал определить тебя в гостиницу. Но я хочу, чтобы ты поехал к нам. – Туманов подошел и хлопнул Ларионова по плечу. – Тебе надо быть тут к семи. Сегодня ужин…

— Я знаю, – спокойно прервал его Ларионов. – Не волнуйся, я буду на месте вовремя.

— А куда ты идешь? – спросил Туманов удивленно.

— В мавзолей, – усмехнулся Ларионов.

Туманов ничего не сказал, но посмотрел с сожалением. Он считал Ларионова чудаковатым, но в душе доверял ему. Его немного раздражала скрытность Ларионова, но он видел в нем много хорошего и жалел его. Туманов считал, что карьера Ларионова была бы более успешной, если бы он поменьше думал и не копался в своей душе и душах других людей.

Ларионов вышел с Лубянки и побрел вниз в сторону Красной площади. Головная боль стала отступать. На улицах Москвы было уже много народу, беззаботного и веселого, и постепенно, бредя по тротуару, Ларионов немного отошел. Он давно уже потерял Веру, и каким бы ни был исход его поездки в Москву, Вера была для него недоступна. Единственным, что его вдруг обрадовало, было то, что повышение и возможное теперь возвращение в лагпункт означало, что он сможет ее увидеть. Он передал бумаги со своими предложениями Берии и надеялся на небольшие, небыстрые, но положительные изменения.

Ларионов понимал, что Берия не был человеком, способным противостоять системе, потому что сам был ее строителем, слугой и заложником одновременно. Но Берия создавал впечатление человека здравомыслящего, приземленного и прагматичного. Он, по счастью, не болел идеологическим фанатизмом, обладал склонностью к рационализаторской деятельности и стремился утверждаться в глазах руководства, то есть Сталина, более конструктивно, чем орда трусов с заклеенными ртами, которой окружил себя вождь. Это могло стать побуждением скорее для положительных, чем разрушительных изменений.

Ларионов думал и о том, что Берия говорил о возможности войны с Германией. Неужто это предположение имело под собой действительное основание? Неужели была возможна война? И неужели она была уже так близка, что Берия задавал о ней вопросы малознакомому человеку?

Ларионов смотрел по сторонам и уже видел впереди в просвете улицы 25-го Октября ^[25] красную кирпичную стену Кремля.

Недалеко от ГУМа ^[26] он остановился попить газировки с сиропом и съесть сливочного мороженого. Продавщица приветливо улыбалась, поправляя накрахмаленный белый передник.

«Нет, – подумал Ларионов, подставляя лицо свежему ветерку, – разве может теперь быть война? Разве можно теперь еще и войной нарушить покой всех этих людей? Война нас всех доконает…»

Он не знал, что Россия и Германия вели переговоры, которые должны были привести к подписанию пакта Молотова – Риббентропа о взаимном ненападении.

Ларионов был в Москве в июне 1938 года, пакт же был заключен 25 августа 1939 года.

Ларионов не без усилий отстоял на жаре длинную очередь к Ильичу, обливаясь по́том, как иные – слезами. Мавзолей в 1930 году был полностью реконструирован. Деревянный зиккурат ^[27], построенный в год смерти Ленина в 1924 году по проекту архитектора Щусева (кавалера ордена Святейшего синода, хорошо знавшего, что такое поклонение мощам), был по его же проекту перестроен в 1929-м и теперь представлял собой фактически копию первоначального строения, но выполненную из гранита.