Книга Отречение, страница 137 – Алиса Клима

Его возбуждение, испытанное при долгожданном отъезде из Москвы, успокоилось, и он погрузился в мысли о том, что он скажет Вере. И самое страшное для него было сказать ей о своем произведении в комиссары. Приказ был уже подписан; в Новосибирске его ожидали новые петлички. Думал он и о Лисичкиной, и о своем браке с ней. Множество раз Ларионов перемалывал все разговоры об этом, которые были и с Лукичом, и с Берией и, главное, с самим собой. Он вспоминал все то омерзение, которое испытывал, глядя на правителей своей страны, и эта брезгливость распространялась и на него самого как соучастника в мерзостях, которые те заваривали. Вера никогда не простит ему всех его в совокупности проступков. Ибо он себя простить не мог.

Когда Кузьмич забрал его в Новосибирске, сердечно поздравив с возвращением, и они уже катили в лагпункт через зеленый шумный лес, Ларионов, поглядывая на мешок с новой формой, вовсе сник. К нему вернулись его мрачность и отчужденность вместо того ликования, с которым он садился в поезд.

Приехали они в лагпункт, когда уже стемнело. У вахты нетерпеливо скулил Фараон, чувствуя приближение хозяев; воздух был пропитан ароматом пихты и трав, разросшихся уже буйно за оградой лагпункта. Вокруг стояла тишина, и сердце Ларионова в какой-то миг вновь забилось от счастья и волнения. Он был дома.

— Вот и приехали, – радостно выдохнул Кузьмич. – Отворяй! – крикнул он вахтенному и махнул рукой дозорному. – Добро пожаловать, что ли, – по-старчески прищуриваясь, сказал он хозяину, и Ларионов невольно улыбнулся, чувствуя, как замирает у него дыхание.

Фараон призывно брехал и весело вилял хвостом, дергая цепь, не дававшую ему прыгнуть в объятия родных людей. Как и в день возвращения майора из больницы, Паздеев, широко улыбаясь и не скрывая своих чувств, подскочил к Ларионову и отдал парадно честь, особенно выпятив грудь.

— Здравия желаю, товарищ майор! – выкрикнул он на весь плац.

— Вольно, – ответил небрежно Ларионов, внутренне полыхая от будораживших его чувств.

Он намял холку и уши Фараону и быстро прошел в свою избу, а Кузьмич приказал Паздееву и еще двум охранникам перенести все коробки и свертки с телеги. На крыльце уже стояла подбоченившись Федосья, улыбаясь, как кот после крынки сметаны.

— Батюшка приехал, – радостно залепетала она, пропуская Ларионова в дом. – Вот радость-то!

— Не болтай, – улыбнулся Ларионов, желая обнять ее крепко.

— Ужинать-то изволите? – спросила она, опережая Ларионова.

— Выпью чаю, – бросил он, входя в свою спальню, где все уже третьего дня было готово к его приезду.

Он быстро переоделся, умылся и попросил Кузьмича затопить баню.

— Натоплено уж. Дениска услужил, – засмеялся Кузьмич, обнажая почти беззубый рот. – Все при делах, ваше высокоблагородие!

Ларионову хотелось поскорее смыть с себя грязь; хотелось поскорее отпариться от Москвы.

В кухне Валька встретила его накрытым столом с его любимыми щами, пирогами и горячим самоваром, пыхтевшим по центру. Ларионов почувствовал необыкновенное успокоение. Он пил чай с травами, собранными тут же в лесу, ел Валькины пироги и слушал болтовню женщин и их перепалки с Кузьмичом. Он даже и не хотел участвовать в этих разговорах, а только слушать их, разглядывая родные лица в свете масляных ламп: генератор отключили, чтобы не тревожить Ларионова с дороги.