Книга Отречение, страница 138 – Алиса Клима

За открытым окном, а может, и в доме, пели сверчки и перепевали друг друга лягушки в овраге; комары тут же прилипли к нему, и, главное, окутывала тишина. Впервые за несколько недель Ларионов почувствовал облегчение. Ларионов знал, что оно пройдет, когда он окунется в лагерную жизнь, когда ему необходимо будет встретиться с предстоящей действительностью следующего утра, но в этот самый момент он чувствовал радость и покой, какие бывают только при возвращении человека после долгих мытарств домой.

— Скучали мы, Григорий Александрович, а вы все не ехали! – болтала Валька.

— Ты, шельма, чайку плесни, – подмигнул ей Кузьмич.

— А Москва-то, небось, красивая, – задумчиво протянула Валька. – Вы после нее тут заскучаете, в нашей глуши.

Ларионов задумался.

— Красивая, Валя, – ответил он, прикуривая от спички Кузьмича. – Только душно там. А тут… – Ларионов огляделся и вдохнул глубже. – Тут дышится хорошо… Тут все родное…

Кузьмич одобрительно кивал.

— Ну, рассказывайте, что у вас? – спросил он наконец, напрягаясь от волнения.

Федосья метнула взгляд на Вальку, но по ее довольному лицу Ларионов понял, что на этот раз не произошло ничего неприятного.

— А что у нас? – засуетилась Федосья.

Валька быстро вышла в сени, а Кузьмич пошел прикормить Фараона.

— Тут все у нас мирно и тихо было. Губина с Иркой снюхались. Вертухай главный гимну зэков учил. Все вас ждали и тосковали…

Ларионов усмехнулся.

— Вы не сомневайтесь, – заговорила речитативно Федосья. – Так и было. Давеча только Ирку отхаживали, – добавила она как бы невзначай.

— Что случилось? – Ларионов вздрогнул.

— Да ничего, в порядке она, – поспешила успокоить его Федосья. – Сегодня уже бегала по делам. Вчера после уроков что-то занемогла. Люб Степанна ее в классе нашла. – Федосья приглушила голос. – Изнеможение, – произнесла она многозначительно.

— Что это значит? – с тревогой спросил Ларионов.

— Не ела, не спала, маялась. Молчала, как всегда. Сбледнула совсем с лица. Вот и изнемогла!

Ларионов лихорадочно думал о чем-то.

— Врач был?

Федосья махнула рукой.

— Да господь с вами, Григорий Александрович! Какой тут врач! Мы сами все тут врачи, – засмеялась она. – Вот вы порой такой странный, – назидательно заговорила Федосья. – Умный вы человек, книги читали, а простых вещей не маете. Переживала она сильно.

— Почему? – спросил Ларионов, чувствуя, как ему стало тяжело дышать.

Федосья замотала головой.

— Право, не скумекаете? Вам ли не знать?! Она же о вас переживала, что ж тут непонятного?

— Разве она так сказала? – Ларионов вскочил и стал ходить по комнате, а потом плеснул в стакан коньяку и выпил.

Федосья вздохнула.

— Вы что, ее не знаете? – не выдержала она. – Молчала как рыба. И ходила как тень. Только слепой бы не понял, что с ней. Да вы!

— Нужен я ей больно! – выпалил Ларионов, не скрывая уже своих чувств от Федосьи. – Разве что жалела…

— А что? – ответила Федосья. – Жалость разве не чувство?

Ларионов усмехнулся.

— Чувство, – промолвил он тихо. – Хоть так.

Федосья хитро прищурилась, наблюдая за ним.

— Теперь все наладится, – сказала она. – Увидите.

Ларионов посмотрел на нее сурово, думая о своем.

— Ну хватит. Разболталась, – буркнул он. – Я пойду в баню, а потом – спать.

Федосья поднялась, чтобы идти, но он добавил: