Книга Отречение, страница 172 – Алиса Клима

— Дура ты! – Федосья обиженно махнула рукой. – Я век прожила, толк в жизни знаю. По всему я вижу. Здоровый, молодой, горячий… Опять же, в чине и при деньгах, – не унималась она. – И потом, чувство у меня на это есть…

Валька расхохоталась.

— Тихо ты, ржешь как сивый мерин! – цыкнула Федосья. – Ирка – дура, счастье свое проворонит, потом локти кусать будет. Анисья-то, помнишь, как по нему изводилася? Зазря, что ли? Она баба бывалая была: знала, видать, за что старалась.

Валька поправила рыжие лохмы, заколотые на макушке, и закивала с пониманием.

— Это так, – согласилась она.

— Ирку жалко, ей-богу, а его еще пуще, – заключила Федосья, и женщины погасили свет и улеглись.

Ларионов не спал. Он заставил заспанного и вялого Кузьмича пойти и открыть библиотеку, чтобы взять «Сон в летнюю ночь». Кузьмич ждал на улице, пока Ларионов искал пьесу.

— Чего вашей светлости не спится?

Кузьмич зевнул, а Ларионов рассмеялся и потрепал его за плечо, вспомнив, как Вера накануне его изображала.

— Так и романсы скоро петь изволите, – ухмыльнулся Кузьмич, закрывая библиотеку.

— Разве плохо? – улыбнулся Ларионов.

— А чего же плохо? – Кузьмич, прихрамывая, шел за Ларионовым. – Тоже дело. Помню, дед меня учил в деревне: заходи к козе сзаду, а к лошади – спереду, – протянул он философски.

Ларионов окинул его взглядом.

— И что ж мне прикажешь делать? – засмеялся он.

Кузьмич замахал рукой.

— Так вы сперва определитесь, кто перед вами – козочка аль кобылка, – промолвил он с хитрецой.

— Если б я знал! – весело вздохнул Ларионов.

— А тут чуйство надо, во как. – Кузьмич захромал к вахте. – А легнеть иль баднеть – так тоже не беда, зато будем знать, с каким фруктом имеем дело.

Ларионов долго смотрел вслед Кузьмичу, в который раз поражаясь мудрости простых людей, окружавших его. Ночь была теплая и лунная. Он глубоко вдыхал ароматный воздух, чувствуя особенную любовь к таким природным людям и понимая теперь всей душой тепло, которое испытывала к ним Вера.

Он долго читал «Сон в летнюю ночь», выпивая понемногу коньяка. Ему, как ни странно, не хотелось много пить в этот вечер. Да и утром он не желал выезжать с Верой пьяным. Он думал о ней. Смотрел на ее портрет, представлял ее с припухшими веками и раздутым носом и чувствовал приливы нежности, от которых ему нестерпимо хотелось поскорее увидеть ее. Ему хотелось приласкать и вобрать ее всю. Он принуждал себя не думать об этом, но фантазии приносили ему столько удовольствия, что он вскоре перестал останавливать себя.

Утром он проснулся от непрерывного стука в дверь. Это был Кузьмич. Ларионов помылся, тщательно выбрил лицо, оделся и перед выходом глотнул немного коньяку для смелости.

Вера уже ждала его у ворот. Она была в бриджах и рубахе, заправленной кое-как за пояс. Ларионов старался не смотреть на нее слишком пристально.

— Вы проспали! – пожурила его Вера. Ромашка крутилась под ней.

Ларионов заметил, когда уже вскочил на лошадь, что под рубашкой на ней не было белья. Он почувствовал, как его накрыло жаркой волной. Зачем она так вела себя? Он ехал в молчании, обескураженный смелостью Веры или ее безотчетностью.

— Вы плохо спали? – спрашивала она. – Вы какой-то грустный. Как здорово выезжать в бриджах!

Ларионов вздрогнул.

— Я действительно мало спал, – признался он. – Не мог оторваться от Шекспира.