Книга Отречение, страница 87 – Алиса Клима

Ларионов вспомнил, как ходил с отцом на станцию к кузнецу и смотрел, как он ловко делает подковы, как мать покупала ему в лавочке сладкого петушка, когда он был в возрасте Дуняши, как потом пошел в маленькую школу в своей деревне. По коже пробегали мурашки, и он невольно потянулся за флягой с коньяком, но потом остановился. Впереди сверкала желтая дорога, убегающая промеж полей к горизонту. Ларионов знал эту дорогу, так как в детстве прибегал не раз на станцию с мальчишками и ждал, когда пройдет поезд.

Он спустился, от станции пошел по направлению к Москве до съезда с правой стороны от усадьбы Болдино к деревне Пекша, названной по имени речки, тянувшейся сверху от родного Андреевского. По большой дороге, которую он пересекал до поворота на деревню, с незапамятных времен этапировали заключенных во Владимирский централ и Сибирь. Этапные, нередко в кандалах, шли по ней из Москвы еще при русских царях. По ней отправили на каторгу декабристов; по ней этапировали Веру, только по «железке», что шла параллельно, и по которой он добирался сюда из Новосибирска.

От Пекши вверх ему еще надо было пройти километров двенадцать через Черкасово до Ларионово и Андреевского. Двухчасовая прогулка была ему необходима для освобождения от дорожных впечатлений. Он шел спокойным шагом, замечая, как мысли его постепенно прекратились. До Андреевского пролегала лежневка, по которой некогда катили кареты до усадьбы Воронцовых-Дашковых.

Андреевское примыкало к Ларионово: их разделял небольшой мостик через Пекшу, перейдя который упираешься в приусадебный семейный храм графа Воронцова. Ларионов сразу же вспомнил, как проводил в доме Воронцовых немало времени, но успел забыть, почему он там бывал, как и самих хозяев. Однако в памяти всплывали интерьер и особенно обилие картин повсюду в доме и приусадебная оранжерея, в которой садовник срывал ему апельсины. Все это было задолго до семнадцатого года. Он мог вспомнить себя теперь лишь лет с двенадцати, и то какими-то отрывочными деталями.

Окружавшие его просторы рушили рамки, в которые Ларионов был заключен, находясь в замкнутом пространстве зоны. Ощущение безграничности жизни принесло в его душу не чувство беззащитности и одиночества, а, напротив, уверенность и успокоение, потому что он видел теперь, насколько мал мир зоны, или поезда, в котором он ехал, или его дома, или своего собственного тела, и как велик мир, в котором все они жили как человечество – сколь велика и могущественна земля. «Как долго надо жить…» – подумал почему-то он.

Ларионов ощущал радость оттого, что никого вокруг него теперь не было. Он искал давно не одиночества, но уединения: он нестерпимо устал от людей – от борьбы, которую они вели; от интриг, которыми были заняты; от страданий, которым друг друга подвергали; от непрекращающегося потока собственных мыслей. Все это было чуждо и безразлично окружавшей его сейчас красоте. Миру было совершенно неинтересно, что в нем делали люди. Ларионов вдруг так же просто, как размышлял Лукич, понял, что все действия людей в этом мире не имеют никакого смысла потому, что сама жизнь смысла никакого иметь не могла. И люди лишь придумывали смыслы, чтобы не думать о смерти. Но в этой бессмыслице он, как и остальные, стремился отыскать оправдание своего существования. Да, не смысла надо было искать, а радости от нахождения в мире. Он искал связь, которую не мог нащупать, между материей, из которой состояло все сущее, и духовностью, которая терзала его нематериальными вопросами. Зачем нужны страдания и чаяния, когда все тленно?